Back to Written Stories

image of author

Я СПАСАЛА СЫНА

Raisa Silver's story posted on September 24, 2012 at 10:45 am. Raisa emigrated from Moscow, Soviet Union (USSR) to New York, United States in 1978

История Раисы Сильвер, мамы, писателя и очень хорошего человекаЗаписала Наоми Зубкова


"Впервые мы услышали, что людям, в основном полякам, разрешают уезжать из СССР, примерно году в 1969-м. Знали мы и о существовании Израиля, были в душе антисоветчиками, как, впрочем, большинство московской еврейской интеллигенции, но жизнь в другой стране к себе примерить не могли.Все изменилось с рождением недоношенного и больного сына, которому поставили диагноз кровоизлияние в мозг. Мы поняли, что спасти его можно будет только на Западе.


По специальности я – инженер-экономист, а по натуре – гуманитарий: с юности писала стихи, публиковалась, но была не очень высокого мнения о своих поэтических способностях. Хотела преподавать географию – любила рассказы о дальних странах. Но на географический факультет меня не приняли, снизив оценку за почерк. К слову, у моего мужа, совершенно блестящего человека, при поступлении в МВТУ имени Баумана сочинение просто пропало…


В итоге в том же 1951 году я с большим трудом поступила в инженерно-экономический институт на заочное отделение. В то время непоступление в институт было тяжелым моральным ударом для интеллигентной девочки.Жила я с мамой. Папа умер, когда мне было 11. Как я сейчас понимаю, жили мы тяжело, хотя этого не осознавали и еще другим помогали. Учась в институте, я работала нарядчицей на заводе. На пятом курсе, в 21 год, вышла замуж. В 23 года у нас родилась дочь Верочка.Муж у меня был на много ступеней выше меня. Я - обыкновенная, хотя и не без способностей к литературе, к музыке. А он был просто гениальный.После института я работала инженером-экономистом. Работу свою терпеть не могла. Обожала литературу, живопись. Что вообще-то было типично для молодежи того времени. Понимала, что я не на месте. Я была прирожденным социальным работником, если угодно, священником и психотерапевтом в одном лице. С детства последнее снимала с себя и отдавала другим. Работала я в ЦНИПИАССе (Центральный научно-исследовательский и проектно-экспериментальный институт автоматизированных систем в строительстве) сначала инженером, потом старшим инженером, красовалась на доске почета, но у меня постепенно выработалась устойчивая неприязнь ко всему, что я делаю. Иногда возникало ощущение, что между мною и моими товарищами вырастает стеклянная стена. Я была капитаном команды КВН двух проектных институтов, считалась самой остроумной и «красивой девочкой Москвы и Московской области»…


А потом родился Лева. И потянулись тяжкие дни. Когда ему было чуть больше года, у него началась малая эпилепсия – до сорока отключений сознания в день…Но мог-то он родиться нормальным, здоровым ребенком! Ужас был в том, что у моего лечащего врача – участкового гинеколога - была тяжелая форма шизофрении. Аборты ей делать запретили, а принимать больных, вести беременных – разрешили. У меня был отрицательный резус, и у меня время от времени подкашивались ноги. Моего доктора это не настораживало: «Сосудики играют», - отвечала она на мои жалобы. А когда на семимесячном сроке у меня начались схватки, она решила, что это цистит, прописала антибиотик – и отправила домой…Сына спасли чудом. Друзья добывали для него лекарства, где только могли – в кремлевке, в поликлинике КГБ… Годился только американский препарат, который вводили Леве в головку.Потом мальчика признали умственно отсталым – в три года во рту была каша, хотя с трехзначными числами он управлялся исключительно легко.Теперь вся наша жизнь была подчинена Левиному распорядку.


Мы жили на окраине Москвы в поселке ЗИЛ у метро «Каховская» с отцом моего мужа, умным, интеллигентным, но и очень тяжелым человеком. А за три года до нашего отъезда мой институт дал нам шикарную трехкомнатную квартиру в Чертаново.


Мой муж Давид закончил Станкин, работал в конструкторском бюро завода имени Лихачева и делал там гидравлику для правительственных машин – сам изобретал механизмы, которые иначе пришлось бы покупать в Англии за сотни тысяч долларов. Свой отдел он называл отделом жидравлики – он состял из одних евреев.Додик был блестяще образованным, эрудированным человеком, обладал острым умом. Дети, и дочь, и сын - в отца. Умом, талантом – в него.


Он хотел и не хотел уезжать, не понимал, как мы сможем устроиться в чужой стране. Шел 1974-й год. Мы ничего не знали о жизни за границей, не представляли себе, захотят ли где-то бесплатно лечить нашего сына.Сначала подумали об Израиле. Через знакомых передали Левину историю болезни в Минздрав Израиля. Оттуда пришел ответ: вашего сына надо и учить, и лечить, но пока умеют это делать только в США, в Канаде и во Франции.Муж знал немецкий, на курсах выучил английский, а потом и японский. Подрабатывал техническими переводами: ведь каждый месяц за Левины лекарства приходилось платить перекупщикам бешеные деньги.На себя денег не оставалось – я сама шила-вязала, и свое первое дорогое «настоящее» платье я получила в подарок – в 38 лет мама подарила мне платье-джерси, тройку. Но материальные трудности меня не тяготили: все равно была консерватория, был Современник (я занималась распространением билетов у себя в институте и мне перепадали самые дефицитные билеты). У нас подрастала Верочка, мы видели, что она очень одаренный человек. И несмотря ни на что, жизнь продолжалась: моя мама и моя старая, любимая няня Шурочка по очереди оставались с Левой, отпускали меня на работу на полставки или в театр, на выставку. Они Леву любили и выходили его.Так продолжалось до тех пор, пока Левке не исполнилось шесть лет. Вот тогда мы задумались об отъезде всерьез. Меня к этому подталкивали и врачи, которые обследовали Леву, и психотерапевты, которые помогали мне с ним заниматься.И мы принялись собирать документы.


В моем институте начальником отдела вычислительной техники была Екатерина Светлова, теща Солженицына. Она и устроила нам вызов из Израиля от родной тети моего мужа. Меня тут же уволили. И я переквалифицировалась в приемщицу молочных бутылок в соседнем универсаме, где удостоилась хвалебного письма моих благодарных клиентов.Мужа, к счастью, на работе оставили.Свекор ехать отказался наотрез, сказав, что врос в эту страну корнями. Он, переживший в Одессе погромы и революцию, в свои почти 80 лет целыми днями просиживал в Ленинке – тайно писал историю евреев, которую так никому прочитать не довелось…Перед самым нашим отъездом свекор сломал ногу. На нашу просьбу перенести отъезд, нам предложили попрощаться с ним лежачим. Но он не остался один - его проведывала моя мама, моя старая няня, друзья…С тех пор прошло больше тридцати лет, но ночами я иногда просыпаюсь в ужасе: как мы могли оставить деда одного.


Моя мама тоже сначала ехать отказалась, приехала позже.


У Левы была малая эпилепсия – птимали, и, как говорила врач, – водянка головного мозга в легкой форме. Потом все оказалось не совсем или, точнее, совсем не так.


В конце 1974 года мы предприняли попытку встретиться с американским консулом: хотели узнать, пропустят ли нас в Америку с Левиными болезнями. Помогал нам в этом диссидент Михаил Агурский – с рахрешения консула дал нам номер его телефона. Додик позвонил консулу из телефона-автомата и договорился о встрече. Но встреча не состоялась: когда Додик подходил к посольству, люди в штатском схватили его, затолкали в такси, разорвали на нем брюки сверху донизу и доставили в ближайшее отделение милиции около площади Восстания. А женщине, которая закричала, «Что вы делаете, зачем схватили такого интеллигентного человека», ответили: «Он кошелек у гражданки украл».В это время в Москве с официальным визитом находился сенатор Билл Брэдли, и в ГэБэ решили, что Додик – перебежчик, который рвется на встречу к сенатору. Переполох у них, видно, был немалый - в милицию примчался начальник еврейского отдела КГБ. Ему Додик и рассказал все о безнадежном положении Левы. Рассказал так убедительно, что нас выпустили.Но когда засовывали Додика в машину, они ударили его очень сильно в живот. И через четыре месяца после нашего приезда в Америку у мужа обнаружился рак поджелудочной железы. Он проболел два с половиной года. Это были мучительные годы, метания между домом и больницей, Додик не выдержал - выбросился из больничного окна.


Ехали мы в Америку через Австрию и Италию – четыре месяца прожили в Остии. Известные диссиденты Вероника Штейн (она была секретарем у Твардовского и редактировала «Один день Ивана Денисовича») и ее муж Юра, высланные из СССР в 1973 году, узнали о нас от Екатерины Светловой и предупредили ХИАС о приезде друзей Солженицына с больным ребенком. В Италии Леву показали ряду врачей и направили нас в очень хорошую общину в Милбурн, штат Нью-Джерси. И нас очень хорошо приняли, что было чрезвычайно важно: ведь у нас в Америке никого не было – ни словом перемолвиться, ни совета попросить.


ДЕВОЧКА СО СРЕТЕНКИА наша дочь Верочка уже через день после прилета в Америку поехала в Нью-Йорк, поступила в Queens College, откуда потом перевелась в Колумбийский университет, и закончила его с отличием.Но и она уезжала из Москвы тяжело.Она была очень способной. С 14-15 лет писала рассказы, в основном юмористические, бывало, что публиковала одновременно в «Московском комсомольце» и в «Комсомолке».Правда, как-то мне позвонил Саша Аронов и сказал, что фамилия Зильберминц не самая подходящая для комсомольской прессы. Вот тогда-то я и вспомнила своего дядю - родного брата отца, генерала авиации, Ефима Полянкера, ставшего в 16 лет Павлом Полянским. Так моя Верочка стала Верой Полянской. Иногда случалось, что в одном номере газеты выходило два рассказа: один, подписанный Верой Полянской, а другой – Верой Зильберминц. Внешне она очень хорошенькая. Но люди, которые не знали ее, полагали ее уродиной – так она над собой иронизировала в этих рассказах.На конкурсе, посвященном очередному юбилею Ленина, Вера заняла первое место по Москве. И ее даже послали в Германию.В то же время одна школа на Сретенке набирала одаренных детей в театральный класс. Верины рассказы стали для нее пропуском в эту школу, где она училась с 9-го класса на отделении театральной журналистики. После окончания школы ее брали сразу на второй курс театроведческого факультета ГИТИСа. И любовь у нее была невероятная - с мальчиком из ее же класса, с Геной Галкиным.


Так что и Вера уезжать отказывалась.Как я ее вырвала из ее жизни, теперь уже и сама не знаю. Это было так страшно! Я думала, что умру от разрыва сердца.Додик говорил мне: оставь ее! Он был очень горячим, импульсивным, но в высшей степени порядочным, благородным человеком.(У меня есть рассказ «Девочка со Сретенки», над которым вся Америка слезами обливалась. Когда пишешь обнаженным сердцем, это чувствуется.)Я по всей Москве бегала – пыталась узнать, сможет ли Гена потом к нам как-то приехать. Но Вере сказала твердо: «Тебя я оставить не могу. Ведь если что-то с папой случится, я останусь совсем одна с больным сыном».И она поехала с нами.


Здесь Леву взяли сразу в третий класс. В Союзе его предлагали отдать в школу для умственно-отсталых детей, и мы учили его на дому, к нему учительница приходила. В первом классе он читал и оперировал трехзначными числами. Но был очень подвижным, активным ребенком, и когда мы ходили по врачам здесь в Америке или еще раньше, в Италии, его приходилось чем-то занимать: Додик брал с собой большую тетрадь и загружал сына примерами.А в восемь лет Лева начал играть в шахматы и вступил в шахматную федерацию США.


Об этом я написала в свой институт, откуда меня уволили за подачу документов в ОВИР. Я послала своим бывшим сослуживцам поздравительную открытку к Новому году, пожелала им всего хорошего и написала, что мы в порядке – Вера учится в университете, а Лева в третьем классе и состоит членом шахматной федерации США.Как мне рассказала моя подруга, эта открытка в отделе кадров и в дирекции произвела эффект разорвавшейся бомбы… Не скрою, это был желаемый результат.Смех смехом, но тяжело было очень. Не раз я теряла сознание…


Два с половиной года мы прожили в Ирвингтоне. Лева учился. За ним приходил автобус и увозил его в школу. Додик болел – то ложился в больницу, то выписывался. Он еще успел поработать в Америке. Устроился в фирму по производству автоматов для изготовления консервных банок. Он одной левой делал чертежи, и ему платили пять-шесть долларов в час. Эксплуатировали его бесстыдно. Он блестяще работал, они за ним даже машину присылали.Когда он лежал в больнице, некоторые врачи изыскивали малейшую возможность, чтобы с ним поговорить на самые разные темы. Они называли его «miracle». К нему приходил священник - отец Георгий, выросший в Америке, который говорил про Додика, что тот был единственным гениальным человеком, встретившимся ему на жизненном пути. Он спорил с Додиком на библейские темы, признаваясь, что так он оттачивает свои аргументы перед проповедями.Когда Додик умер, его хоронили раввин и вся местная баптистская церковь. Баптисты одели ермолки, они потом и мне предлагали заботу и помощь. Я ведь одна осталась с Левкой, Верочка училась в Нью-Йорке.К этому моменту моя мама еще к нам не приехала. Отец Додика был жив, но мы его обманывали – не могли сказать о смерти сына. Умер он почти через год после Додика. Додика не стало 31 марта 1978 года, а его отца – 31 декабря. У меня есть рассказ «Старик», это о нем.


Я не могла не писать. Если бы я не писала, наверное, не выжила бы.


А Лева…Как только мы приехали, Додик по справочнику нашел лучшего эпилептолога Америки. Этот доктор работал в больнице Колумбийского университета. Мы туда позвонили, и нас сразу приняли. Община платила – Леву лечили.


Еще при Додике я год училась в бизнес-школе: стенографировала по-английски, печатала. Очень тяжело сдавала на права, а вот Додик сдал вождение с первой попытки. На выходные Верочка приезжала домой.Лева наблюдался в Колумбийском университете. Как только ему подобрали новые лекарства, состояние его стало стабильным. Ситуация кардинально улучшилась еще и тем, что Леве, у которого очень плохой слух, выписали очки, совмещенные со слуховым аппаратом.К Леве очень хорошо относились в школе, хотя ребенком он был очень нестандартным.Додик – пока был жив – занимался с ним из больницы по телефону. Прошел с ним биологию в объеме средней школы – до 9 класса Лева блистал по биологии.Община нам помогала в первое время, а потом я уже в этой помощи не нуждалась. Вера как блестящая ученица получала стипендию в университете и подрабатывала. Я получала пособие и тоже пошла работать. Работала в журнале – печатала, разбирала бумаги… Еще при жизни Додика квартиры убирала. Клиентки дрались за меня: я совестливый человек и хорошо работала.


ТЕХНАРЬ С ДАРНИЦЫА когда я осталась одна, на меня посыпались богатые женихи на 25-30 лет меня старше. Буквально преследовали меня. И спустя года полтора мы познакомились с Леоном, моим нынешним мужем.Я понимала, что одной с ребенком мне не прожить. На вэлфэр садиться я не хотела. Года полтора проработала сметчицей, но тяготилась этой работой.Я уже была с Леоном. Он инженер из Киева. Толковый, разумный, знающий, мощный, деловой. Хотя и не прочь прихвастнуть. Семьянин. Типичный технарь с Дарницы.Мы вместе уже 32 года. Много вместе интересных вещей сделали. Я придумывала, а он подхватывал чутьем бизнесмена. Он умеет из ничего создать полноценный бизнес и удерживать его на должном уровне.У него, к примеру, была музыкальная школа, где преподавали русские педагоги и учились американские студенты. У него много лет был русский лагерь в Кастильских горах, и до сих пор он существует, хотя уже без Леона. У него был бизнес по доставке газет, который помог выжить двум семьям. Он организует такие малые предприятия одной левой. У нас была интересная программа «Русский калейдоскоп». Мы делали ее в рамках Continued education по вечерам в школах Нью-Джерси. Наша программа состояла из 12 занятий – красоты России, элементарный разговорник туриста, немножко русской истории… любовники Екатерины Великой – да что хотите! Желающих - масса. Потом мы возили экскурсии на Брайтон. Кто-то из наших слушателей выразил такое пожелание. Иногда по три автобуса сразу возили, я и до сих пор иногда это делаю. Прошлой весной я везла на Брайтон 50 американских студентов и профессоров из университета, где мы с Леоном сейчас занимаемся. По дороге рассказываю разные истории, а на Брайтоне устраиваю интервью с любым понравившимся им прохожим. Это абсолютно беспроигрышный ход: всякому нравится, когда к нему проявляют интерес – и рассказывает без остановки, как приехали, как устроились, как дети, как внуки. О внуках обожают говорить! Их послушать, внуки у всех отличники. А потом идем обедать в русский ресторан, где все заранее договорено. Эта программа пользовалась очень большим успехом.На протяжении 13-14 лет у него был интереснейший проект «Чудо-озеро» - поездка во Флориду на лечебное озеро. Там ключи бьют со дна и вода минеральная. Как-то мы встречали там Новый год в компании скрипачки, незадолго до поездки сломавшей руку. Перелом сросся буквально за несколько дней… А через месяц Леон уже  отправлял туда автобусы из Нью-Джерси. Мы договорились в отеле, в ресторане, дали рекламу в русских газетах. Последний автобус мы отправили туда два года назад. Я ехала у кого-то на коленях: мест не было. На днях нам опять позвонили с вопросом, когда едем на озеро?


Когда Додик умирал, когда я понимала, что вот-вот останусь без него, совершенно одна, я выходила пройтись к озеру у нашего дома и думала: какая я счастливая, что уехала в Америку, потому что спасла Леву, потому что увезла Верочку. Я думала об этом! Осознание того, что там Лева безвылазно сидел бы в психушке, а здесь он полноценно учится, придавало мне сил.


Я была приличным сметчиком, за мной как за специалистом гонялись, но это было не мое.А в то время я уже начала публиковаться. Началось все с эссе о получении американского гражданства. Меня так глубоко впечатлило это событие, что я написала эссе и послала его в «Новое русское слово». Они опубликовали его как рассказ. И вдруг из меня поперло: я начала каждую неделю посылать в «Новое русское слово» новый рассказ. И они публиковали все! У меня нет ни одной неопубликованной вещи. Я стала получать мешки писем. Мешки! Я плакала. Меня это потрясло, казалось, что я такого не заслуживаю. Не заслуживаю того, чтобы в юбилейном номере этой газеты заказанный мне рассказ был напечатан на соседней странице с рассказом Василия Аксенова. Не заслуживаю того, чтобы мой рассказ открывал Хрестоматию русского языка и литературы для студентов американских университетов…


Эта страна спасла моего сына. Я прекрасно помню, каким он был, и вижу, каким он стал. К нему серьезно относились в школе. Преподаватель ходил с Левой в туалет, вытирал ему попу... Педагоги приходили ко мне домой на праздники. Я видела такую человеческую доброту. Разумеется, вовсе не все люди здесь такие уж замечательные. Но главное – концепция, направление. Я видела, что Леву здесь не оставят вниманием, я видела это ясно. Нужны очки? – пожалуйста. Слуховой аппарат? – пожалуйста. Врач-специалист? – пожалуйста. Вас не устраивает эта школа? – давайте попробуем другую. Все делалось на полном серьезе, и это меня буквально ошеломляло.Это и есть самое главное!


А как с Додиком носились-возились, когда он умирал. Когда юристы советовали мне подать в суд на больницу, где Додик покончил с собой, я отказалась. Мне сулили огромные деньги, но я не могла так поступить. Я была невероятно благодарна за отношение к нему, к себе. Меня до сих пор потрясает отношение к инвалидам в этой стране…Шоком для меня стало поздравление с Рош а-Шана от супера-полячки в многоквартирном доме, где жили самые разные люди. Такие проявления влюбили меня в Америку. Я знаю, что здесь много несовершенства. Но главное – позитивная концепция! Человечность! Помню, как мы с Додиком поехали на концерт израильского ансамбля. Огромный зал был полон евреев, повсюду головы в кипах. Значит, евреям можно собираться вместе? Я расплакалась!А еще раньше... Мы еще живем в гостинице в городке East Orange. Я вышла прогуляться. В палисаднике перед домом мужчина подстригает розы, я остановилась – залюбовалась красотой цветов. И получила в подарок небольшой букет. Мне бы сказать ему, что это мой первый день в Америке, но я стеснялась своего акцента…Здесь меня никогда не угнетало мое еврейство. А там… Додик на улице обращается к Левочке по имени, навстречу идет пьяный мужик и говорит: «Дурак ты, дурак. Такого красивого мальчика еврейским именем назвал»…А то, что мою дочку с фамилией Зильберминц приняли в Колумбийский университет?!


Работать Лева не может. Но подумать только, как много интересного он делает! Пять раз он входил в книгу лучших студентов Америки.Я оплачиваю ему по одному курсу в семестр в колледже. Это дает ему возможность и играть от колледжа в шахматы, и издавать тамошнюю газету, и делать еще массу всего разного. А еще он возглавляет избирательный штаб республиканской партии округа, где живет. В Ньюарке в МакДональдсе он организовал постоянные шахматные турниры, в которых участвуют подростки в том числе и из неблагополучных семей. Какие-то вещи он умеет делать прекрасно, другие не понимает совершенно… Он такой, какой есть! Он считается одним из лучших шахматистов в Нью-Джерси. Много публикуется в шахматных журналах. И в своем колледже команду создал…


В 1988 году, когда я еще была заведующей отдела компьютерный файлов в какой-то спутниковой организации, а попутно писала книги и работала на русском радио, мне позвонили из еврейской федерации и предложили директорскую должность в клубе для пожилых людей. В нашей еврейской федерации было 14 таких клубов: 13 американских и один – русско-американский. Вот в него-то меня и пригласили на очень приличную зарплату. Я проработала там почти 15 лет. Это было действительно мое. Я все придумывала сама. И даже читала лекции американцам по организации досуга и обслуживанию стариков. За эти лекции мне платили по 250 долларов в час. Я знаю, как те же «детские сады» организовать не хуже и значительно дешевле. Но от существующего ныне положения никто отказаться не готов, и мои рецепты в русской общине не приветствуются…А в моем клубе были и литературные чтения, и библиотека, и уроки английского языка, ориентированные на быт пожилых людей, и прекрасный хор «From Russia with Love», я сама дирижировала – у меня хороший музыкальный слух, и пианист был изумительный – преподаватель харьковской консерватории Леонид Пиковский. Мы выступали в Нью-Йорке, в Нью-Джерси, в Пенсильвании. О нас писали в газетах. Это повышало самооценку моих стариков.По нашим сценариям на русском телевидении сняли короткометражки по изучению английского языка. А для газеты «Новое русское слово» я собирала воспоминания тех, чье детство пришлось на начало 20 века. Из мозаики этих рассказов складывалась интереснейшая картина времени.К 2002 году я проводила всех своих подопечных в «детские сады», и еще 8 лет была директором Recreation Activity Department в комплексе многоквартирных домов, где жили десять тысяч малоимущих людей, преимущественно иммигрантов. Мне там выделили квартиру, куда из клуба переехала прекрасная библиотека и пианино. Однако это был уж не клуб, а чисто социальная работа. (Дом этот находился в Ньюарке, тамошний мэр Кори Букер меня истерически обожал, потому что я двое выборов ему сделала. Он хороший, толковый мужик, выпускник Гарварда, и точно лучше своих предшественников-взяточников. Он приезжал к нам, и мы с Левкой ему очень мощную агитацию организовали.)По несколько раз в году я устраивала бесплатные медицинские осмотры для нелегалов и для тех, у кого нет медицинской страховки. Маммографию женщинам делали. У меня в кабинете принимал хирург-гинеколог. Удавалось и лечить бесплатно этих людей. Нескольким спасли жизнь.Делала самые разные вещи. И за свой счет перевозила с квартиры на квартиру, и мебель по знакомым им собирала, кому-то отсудила деньги у больницы, кому-то помогла с медицинской страховкой… Всего не перечесть.Это у меня внутри - постоянное побуждение помогать. Это еще и в Москве было. И народ знает, что в Нью-Джерси за помощью надо идти к Рае.Понимаю, что я необычный человек, порою кажусь окружающим глупенькой, несовременной.


С 2010 годя я не работаю. Ходим с мужем в соседний университет, платим по 125 долларов за семестр и изучаем интереснейшие вещи – политику, кино, музыку. А весь прошлый семестр я читала в этом университете лекции на английском. Свой курс я назвала «Russian for Fun».Пробовала писать по-английски, но не потянула.


Поэтому мой рассказ про Леву Лева же и перевел."


0 Comments