Back to Written Stories

image of author

МУДРОСТЬ БЕССТРАШНОЙ ИММИГРАЦИИ

Inna Stavitsky's story posted on October 01, 2012 at 9:55 am. Inna emigrated from Leningrad, Soviet Union (USSR) to New York, United States in 1989

История Инны Ставицкой, педагога - по советскому диплому, администратора – по американскому, общественницы – по зову души. Записала Наоми Зубкова


В детстве я знала, что я еврейка, потому что все меня обижали. Но уехала я в Америку только потому, что в 1988 году в Ленинграде, где я жила с 12 лет, кушать нечего было, и вообще жизни не было.Мое раннее детство прошло в Москве. И я прекрасно помню, как дедушка надевал черный костюм, галстук и отправлялся в синагогу. Это мое единственное «религиозное» воспоминание, и придумать такого я точно не могла. Хотя мой отец, доживший в ясной памяти до 85 лет, говорил, что ничего подобного никогда не было. В доме это никогда не обсуждалось: папа был членом партии и учился в военной академии, мама тоже была членом партии. Думаю, что они инстинктивно задвигали такие вещи на периферию сознания.Папа закончил военно-химическую академию в тройке лучших, но, естественно, в Москве его не оставили, а отправили в Заполярный круг в Кандалакшу. Потом мы жили в Карелии, и уже оттуда папу перевели в Ленинград.И вот в этом прекрасном городе в 1988 году кушать было нечего. Походы по магазинам я называла «охотой». И очень радовалась своему выгодному положению – я работала с двух часов дня и успевала обежать всю округу, схватить какой-то продукт и накормить семью.И дочерям моим тогда уже жизни не было. Старшую, Асю, не взяли в университет. Мы с мужем окончили этот университет и всех знали: и тех, кто нас учил, и тех, кто с нами учился и остался там работать.Университет-то я закончила, но о работе там не мечтала. Одна моя приятельница, русская женщина, сказала, что непременно будет преподавать в университете – сядет на лестнице и не уйдет, пока ее не возьмут на кафедру. На что я ответила, что я на той лестнице благополучно десять лет просижу, и вокруг меня будут мусор обметать.Однако когда моя старшая дочь Ася закончила школу и подала документы в университет, председатель приемной комиссии, наша приятельница, посмотрев на ее карточку абитуриента, сказала, что сдавать экзамены моей дочери не надо – все уже решено. И объяснила: на карточке, напечатанной на машинке, одна буковка стояла чуть выше другой, а это, как выяснилось, означало, что выше тройки обладателю такой карточки ставить не следует. И предложила отправить дочку к преподавательнице английского, которая уходила на пенсию и могла позволить себе вольность – объективно оценить знание экзаменуемой.Таким образом, Ася по английскому языку получила пятерку, а по всем остальным предметам – тройки. К примеру, тройку по истории она получила за то, что не смогла назвать пятерых членов комитета «Народная воля». Нам, правда, тоже не удалось найти специалиста или печатный источник, который назвал бы того – пятого – героя. Народовольцев было четверо…На следующий год Ася поступала в педагогический имени Герцена. Успешно – благодаря взятке, равной моей четырех- или пятимесячной зарплате. Да и получилось это только потому, что знакомая, работавшая в кочегарке – а где еще тогда работали приличные люди? – сказала, кому можно дать. Так что до отъезда в Америку Ася успела три года проучиться на факультете иностранных языков, что ей немало помогло в плане знания английского.


Летели мы в Америку через Австрию и Италию, где еще успели побороться за статус беженца и даже приняли участие в сидячей забастовке протеста.Мы приехали в Италию в июне, интервью в американском консульстве нам было назначено на 21 августа.Санта-Маринелла вся вытянута вдоль побережья и в двух концах городка устраивались ежедневные иммигрантские сходки, на которых HIAS раздавал вызовы, письма, разрешения и отказы – все, что приходило из Америки. А те, кому корреспонденции не было, просто присутствовали, сочувствовали и сопереживали.На свое интервью в консулат мы пришли 21 августа чистые и красивые, все говорящие по-английски. Это была наша первая встреча с американской иммиграционной службой - INS. Нас обо всем расспросили - какие у нас обстоятельства, что мы умеем и знаем… Девочки тоже отвечали на все вопросы по-английски. Нам пожали руки, пожелали всего наилучшего в Америке, сказали, что, мы, конечно же, сразу устроимся на работу, дети пойдут учиться.Разрешение, статус беженца обычно выдавали на следующий день. 22 августа мы ничего не получили, 23 и 24 – тоже. А 25 августа у меня день рождения. Мы на копейки, что у нас были, собрали стол – ягоды-фрукты, позвали нескольких знакомых, сели во дворе виллы, а старшую дочку послали на сходку. Вернулась она белая, как полотно, с отказом в руках – подарком ко дню рождения. Почему, отчего – никто не объяснял, впрочем, как большинству ленинградцев и москвичей с высшим образованием, которым, как правило, в статусе беженца американцы отказывали.Мы застали в Италии тех, кто уехал из Ленинграда за год до нас. Людям уже становилось невмоготу. Кончилось лето. Похолодало. Отопления и горячей воды в виллах не было, мыться ходили к знакомым, жившим в многоквартирных домах. Права на работу у нас, иммигрантов, не было, и каждый устраивался, как мог: кто пропадал в помидорных теплицах, кто еще где…Все пособие, которое мы получали, уходило на квартплату. Продукты покупали на рынке под конец базарного дня. Этот опыт передавался из уст в уста. К нашему приезду в Италию приятели сняли нам виллу, из которой предыдущие жильцы выезжали на следующий день после нашего прибытия. И днем уезжающая дама отвезла меня на базар, познакомила с мясником и сказала ему, чтобы теперь «крылья советов» он отдавал мне. Мы все питались индюшиными крыльями, самым дешевым мясным продуктом, который итальянцы, по всей видимости, не ели. Базар закрывался в половине третьего, и приходить туда надо было в два часа, когда уже многие продукты отдавали практически бесплатно. Так я и поступала примерно раз в неделю.Но в тот первый раз мы свои «крылья советов» так и не попробовали. Мы, радостные, загрузили их в холодильник и легли спать в нашем новом жилище, где отъезжающая семья устраивала бурную отвальную. Но утром мы индюшиных крыльев в холодильнике не обнаружили.


В конечном итоге народ начал роптать. Наши лидеры договорились с итальянской полицией - и в Риме перекрыли улицу, где стояло американское консульство. Договорились они и с железной дорогой: из Санта-Маринелле, где мы жили, нас довезли до Рима бесплатно. Все было организовано серьезно и хорошо. В итоге, мы все добрались до консульства и провели перед ним целый день.Там были и голодовки - люди лежали прямо на Виа Венето напротив американского посольства. Самоубийства тоже были: кто-то не выдерживал затянувшейся более чем на год неустроенной, безденежной жизни.


Парадокс ситуации состоял в том, что как только человек получал отказ, HIAS тут же брал его на работу. Мой муж пошел в HIAS  переводчиком, я - в еврейский центр преподавать английский язык. И мы заработали уйму денег, позволили себе дважды съездить на экскурсию по Италии. Известная всем Марина Ковалева тогда тоже сидела в Италии и устраивала экскурсии по стране.


Из Ленинграда мы уезжали в июне и считали глупостью везти зимнюю одежду в Нью-Йорк. Я была уверена, что в августе приеду в Нью-Йорк, сразу пойду на работу и всех одену с иголочки. Короче, всю теплую одежду мы оставили друзьям в Питере. А на заработанные в Италии деньги я смогла купить нам троим по паре сапог и теплые пальтишки девчонкам. В Америку мы приехали с двумя тысячами долларов и считали себя миллионерами.Почему нам в конечном итоге дали разрешение на въезд - я точно не знаю. К тому моменту нашего народу в Италии скопилось огромное множество, и думаю, что Италия надавила на Америку… В Америке, разумеется, тоже шла борьба за то, чтобы нас впустили.Так или иначе, но выехали мы все разом: осенью 1989 года вычистили всю Ладисполь и Санта-Маринеллу. А ведь в Италии сидели даже отказники, отмотавшие сначала в Союзе лет по десять.Ситуация там была аховая. Но зато мы в Италии пожили! Было хорошо.


Итак, в ноябре мы приехали в Нью-Йорк, где у нас никого не было, кроме моего брата, опередившего нас на полтора года.NYANA (New York Association for New Americans) тогда была в полном расцвете, каждому платила пособие по 400 долларов в месяц. Первый месяц мы жили у брата, потом очень дешево сняли квартиру, в которой и живем по сей день. Мы все приехали со знанием английского, так что на курсы не ходили и стали сами искать работу.В начале февраля по объявлению в газете я нашла место в детском саду. Тогда я совершенно не представляла себе, что такое американский детский садик, preschool, как здесь это называется. Находился мой садик в черном районе, и ехала я туда через весь Бруклин. Хозяева его были, разумеется, евреи, но детки – все сплошь черные. Меня взяли на должность помощника учителя (teacher’s assistant) и положили зарплату 10.000 долларов в год. Два раза в месяц я получала чек на 347 долларов. Эту цифру я запомнила на всю жизнь. И добрая NYANA  даже меня сначала не сняла с пособия на том основании, что на первом месте работы можно и не удержаться. А уж все остальные члены семьи тем более оставались на пособии.В садике я проработала месяца два-три. Я знала английские песенки, мне там нравилось, и меня все любили. Однако хотелось мне не только детям попки подтирать…Тогда же я обнаружила, что существуют бизнес-школы, в которых очень хотят всем преподавать английский язык. Это было приятной неожиданностью. Ведь когда я уезжала, подруга мне сказала: «Ты с ума сошла, что ты там будешь делать? Там же все английский знают, и это не преимущество!»Оказалось, что преимущество.Уже в мае я работала в бизнес-школе - преподавала английский язык и получала 18 долларов в час. По тем временам это были очень приличные деньги. Мне было крайне неловко увольняться из садика, но директриса сказала: мы (наверное, мы – американцы) рады, когда человек движется вверх.Признаюсь, была работа, на которую меня таки не взяли. Это было самое-самое первое место, куда я послала резюме: редакция какого-то журнала. Они меня пригласили на интервью. Редакция находилась где-то в Боро-парке. Была зима, холод, одевалась я, как капуста – под свой неизменный питерский плащик поддевала множество кофт и наматывала разные платки… Бруклина я не знала совершенно, час их искала, но в конечном итоге нашла – в крошечной комнатке в подвале. Оказалась, что это редакция очень ортодоксального еврейского журнала, он и по сей день существует.Вхожу в комнатку и вижу: сидит за столом молодой человек в кипе. Я подхожу и протягиваю ему руку. Он побледнел, но оказался настолько комильфо, что руку мне пожал. Правда, на работу не взял…


Надо понимать, что связей-то с Америкой у нас никаких не было и ничего про нее мы не знали, несмотря на свою общую образованность.Так что в первое время у меня периодически случались всякие потрясения. К примеру, вместе со мной в садике работали и другие teacher’s assistants – молоденькие девочки, разного цвета и происхождения. На ланч я приносила себе бутерброды, а они ходили в кафе за углом и брали там себе чай и сэндвич за три доллара. Надо же, какие богатые, - думала я.Ездила на работу автобусом, от остановки шла восемь или девять кварталов до садика, хотя в то время по городу бегали доллар-кэбс. Прихожу, и одна из тех девочек мне говорит: что ж ты пешком ходишь, когда можно на доллар-кэбе доехать? А я про себя думаю: мало того, что я за автобус 75 центов плачу, так еще и доллар за такси?Вот такие финансовые задачи приходилось тогда решать. Мы и в Ленинграде были не сильно богатыми - деньгами не бросались, а тут уж их не было совсем. Приятели шутили: денег либо нет, либо их нет совсем.Ну а потом я и мужа в бизнес-школу устроила. Сама я из нее ушла. Первая моя бизнес-школа была русская, но я считала, что не ехала в Америку, чтобы работать в русской школе, и пошла в американскую - в Professional Business Institute (теперь это Professional Business College) на Canal Street в Чайна-тауне. Я ринулась туда и стала преподавать китайцам. А замечательная директриса нашей русской школы так меня напутствовала: «Идешь к китайцам – спрашивай только то, что задашь. Потому что чуть отклонишься, ни слова у них не поймешь». Действительно, к их произношению мне пришлось привыкать, но работала я там с удовольствием. Причем английский я преподавала всего месяц. По окончании семестра мне вручили учебники по бизнес-математике и введение в психологию… А когда я попыталась возразить, сославшись на свое незнание математики, была обезоружена вопросом: Did you finish high school?Преподавательский состав был очень разнообразный. Было много геев, которые этого не скрывали, - интеллигентные, интеллектуальные американцы, и я с ними очень дружила. Проработала так шесть с лишним лет, пока мне это не осточертело, и я не решила, что пришла пора вынимать себя из класса. Вынула и отправилась учиться на мастерскую степень в Bаruch College CUNY. Мне было 50 лет.Выбор новой профессии прошел легко. Мой дом был по совместительству Social Service Agency (центром социальной службы), поскольку все наши считают, что, если знаешь английский - знаешь все на свете. Так что мне постоянно звонили с самыми разными вопросами. Я и на работу людей устраивала неоднократно. В общем, мне захотелось узнать, как работают социальные службы, некоммерческие фонды и организации. И пошла на Master in Public Administration.К концу первого года учебы мне показалось, что больше я не выдержу, что у меня уже крыша поехала. Учиться было безумно тяжело. Я ведь училась с людьми, которые работали в этой системе и делали Master’s Degree для продвижения по службе. А я ничего в этом деле не знала - ни аббревиатур, ни компьютера. Я вечно все теряла, флоппи-диски не считывались, тексты пропадали… В общем, к концу первого года я решила, что больше не могу. Но летом отдохнула, одумалась – не захотела выбрасывать десять тысяч, заплаченных за учебу из собственного кармана. И пошла мучиться второй год.Задача осложнялась еще и тем, что здесь мало сдать все экзамены. Мастерскую степень дают при среднем балле выше B+. Так что учиться надо было не абы как.В итоге я все это закончила, получила свою замечательную степень в Public Administration и меня тут же приняли на работу.Система здесь такая: есть список университетов, диплом которых засчитывается как мастерская степень. В Ленинградском университете я училась на вечернем отделении 6 лет – и мне диплом зачли как мастерскую степень. Поэтому-то я и могла преподавать в бизнес-школах. Но только преподавать. А любая другая работа требовала американского образования. Которое я и получила.У меня были связи в разных еврейских организациях, и как только я получила свой здешний диплом, меня сразу взяли на должность Community organizer в Metropolitan Council for Jewish Poverty, потом директором Refugee Project в Jewish Agency for Services for the Aged.Когда этот проект закрыли, два года сидела на пособии по безработице и подрабатывала в HIAS. А потом открылась вакансия в этом замечательном доме – Manhattan Beach Housing, и меня сюда позвали на хозяйственную работу. Я предупредила, что не отличаю мотоцикла от бойлера, но администрацию это не смутило. И я согласилась, тем более что живу рядом. С тех пор прошло уже пять с лишним лет. Начиналось все очень трудно – тут не было порядка, царила разруха и запущенность. Но постепенно удалось все разгрести и наладить. И теперь мы здесь прекрасно живем. У меня золотой супер, который все знает, говорит по-английски и умело контактирует с подрядчиками. У меня прекрасная секретарша, которую я взяла по рекомендации ее свекрови, решив, что, если женщину рекомендует свекровь, то брать ее надо - не глядя.


Когда я пришла в этот дом на работу, здесь жило 15 англоязычных американцев, сегодня осталось семеро. Остальные русскоговорящие иммигранты, в основном с Украины - из Одессы, Киева, есть несколько человек из Ленинграда и Москвы. Все имеют SSI, живут, как при коммунизме, но хотят еще лучше. Человек пять регулярно ездят на концерты в Кaрнеги-Холл, я их там встречаю. Ездят в BAM на оперы в High Definition.Мое дело здесь - хозяйство и семейные проблемы. Некоторые женятся, некоторые разводятся, некоторые заводят собачек, кошечек, птичек. У некоторых дети живут в далеких штатах, поэтому они здесь одиноки. У других дети живут близко, но внимания родителям не уделяют и те тоже одиноки. А есть такие, кто окружен вниманием детей и внуков…Мне все говорят, как ты выносишь общение с нашим народом. Народ очень контактный. Люди все разные: кто-то противный, а кто-то исключительно приятный, основная масса – где-то посередине. Кто-то бегает к нам постоянно с разными жалобами – протечкой, поломкой и прочее, а кто-то решает все проблемы самостоятельно и к нам практически никогда не обращается.Многие ходят в синагогу. Меня поражает, как много людей вернулось к религии. Не в ее ортодоксальном выражении, и все же… Синагога на Шестом Брайтоне полностью русская. Йом-Кипур соблюдают очень многие. Дети у многих учатся в ешивах, нередко вижу внуков моих жильцов в кипах...Я не знаю никого, кто жалел бы о том, что уехал. Прежде всего, сейчас человек с головой и с руками может ехать, куда пожелает. И целый ряд людей живет на две страны.Люди приехали в Америку за хорошей жизнью, и они ее получили. Хотя, разумеется, есть те, кто не смог устроиться. Тяжелее всех пришлось тем, кто приехал в возрасте 45-55 лет без знания языка: пособия им не полагались, язык давался тяжело. Но если провести опрос, окажется, что жалеют об эмиграции единицы. Наша община – успешная, это факт. Тяжело людям творческих профессий. У меня была целая плеяда приятельниц, так или иначе связанных с журналистикой. Те, кто понял, что на русской прессе не выжить и не побоялся приобрести другую профессию - успешно работает. А те, кто, упершись, сохранял верность перу, бедствовал и злился.Мне говорили – почему ты не защитила докторскую, могла бы преподавать в университете. Но я довольна своей хозяйственной деятельностью. Здесь, как говорится, не заржавеешь. Творческая работа. Если к ней творчески подходить.


Я и моя семья...Мой муж не такой, как я: не любит переходить с места на место, искать что-то новое. Он много лет проработал в бизнес-школе, куда пришел за мной. Преподавал он, в отличие от меня, только английский и параллельно работал в AT&T переводчиком по телефону. Он и теперь на неполную ставку работает в службе Language Line Interpreters.Дочка Ася, которая закончила три курса ленинградского пединститута, английский преподавать не захотела. Она пошла на искусствоведческий в NYU, а потом в UPEN, занималась Брейгелем и прочими высокими материями. А за полгода до защиты диссертации решила, что ей все это не нужно, что она не будет всю жизнь работать куратором в музее, а хочет заниматься йогой, к которой тяготела с раннего возраста. И вот уже десять лет преподает йогу.Младшая, Марина, приехавшая сюда после восьмого класса, окончила школу в Америке и все здесь ненавидела, в этой стране ее все не устраивало, ругалась она и на NYU, где училась – на программу и на Евтушенко, который вел у них литературу. А потом она пошла в Колумбийский университет, получила мастерскую степень по прикладной лингвистике, и сказала: «Теперь я знаю, зачем так долго училась. Я могу работать по всему миру». Пока училась, она съездила в Тибет, что-то там преподавала… А через месяц после окончания университета уехала в Турцию, в Константинополь, заключив контракт на полгода. Этот контракт она расторгла через три месяца, заявив, что в Константинополе, как в Тбилиси, белой девочке не дают проходу. И уехала в Юго-Восточную Азию – в Бирму и в Таиланд, где и живет с тех самых пор.Какое-то время она со своим бойфрендом жила в Мельбурне и защитила в тамошнем университете диссертацию по составлению учебных программ. Она работает с ущемленными в правах народами, об этом и писала свои тезисы.Начинала она с того, что сама преподавала бирманским беженцам. Таиланд, такой гостеприимный и радушный по отношению к туристам, с беженцами обращается жестко: держит их в беженских лагерях вдоль границы и не дает возможности получить профессиональное образование. Так что теми, кто хочет продолжать учебу после разрешенной им в Таиланде восьмилетки, занимаются NGO. Муж моей дочери – беженец из Бирмы, карен по национальности, - прошел весь этот сложный образовательный маршрут и закончил университет в Австралии.Живут они в большом городе Чанг Мае, видим мы их редко, в основном на скайпе. Раз в год они к нам приезжали, а прошлой зимой муж с нашим старшим внуком ездил к ним. Этим летом они не приехали – землю купили, дом строят…Дети по скайпу говорят с нами по-русски. Они легко перескакивают с языка на язык: с мамой – по-русски, с няней или отцом – по-каренски, а с приятелями - по-английски. В школу наши далекие внучки не ходят вовсе, впрочем, равно как и близкие, американские.Дети старшей дочери живут в Вашингтоне. Их воспитывают и образовывают по системе no-schooling. Не home-schooling, а прямо-таки - no-schooling. Это значит, что дети учатся тому, чему хотят, и не учатся тому, чего не хотят.Мой старший внук Сема сам выучился читать. Книг дома полно, и родители считают, что это должно детей стимулировать. Правда, русские буквы мама Семе показывала, но он каким-то образом сам научился бегло читать, наоборот, по-английски, хотя этому его как раз никто и не учил. По-русски внук читает существенно хуже.Думаю, мы виноваты в том, что происходит с нашими детьми.При Ленинградском Театре юного зрителя был клуб вольнодумства под названием Делегатское собрание. Там мои девушки и выросли. У них до сих пор все друзья оттуда. Наверное, надышавшись тем воздухом, они и вытворяют все это со своими детьми и с самими собой.Мы не вмешиваемся: это их дети, их жизнь, их судьба. Не вмешиваемся и не задаем вопросов: любой вопрос воспринимается как возражение, как критика.И честно говоря, привыкание к необычному (с нашей точки зрения) образу жизни наших детей потребовало от нас с мужем куда более серьезных усилий, чем адаптация к жизни в Америке.


0 Comments