Back to Written Stories

image of author

ВСЕ ДЕЛО В ШЛЯПЕ

Zlata Razdolina's story posted by Benzion Laskin on December 17, 2012 at 5:26 pm. Zlata emigrated from St. Petersburg, Russia to Jerusalem, Israel in 1990

История Златы Раздолиной, композитора и исполнителя, внучки и матери раввинов. Записала Наоми Зубкова


Мои корни


Слово «эмиграция» не описывает того, что со мной происходило в 1990-м году. В моем понимании «эмиграция» – продуманное, спланированное перемещение с родины в какую-то другую цивилизованную страну. У меня же это был вынужденный побег. Именно так - несмотря на то, что моя семья имела очень глубокие еврейские корни, и, казалось бы, мы должны были эмигрировать в первых рядах. Мой прадедушка Срубинский был главным раввином Красноярска, богатым, благополучным человеком. Его раввинство завершилось с приходом Октябрьской революции, что вынудило прадеда эмигрировать в Америку. Однако его дочь, моя бабушка, тогда уже была замужем и эмигрировать не могла, поскольку ее муж был в призывном возрасте. Сейчас эти осколки нашей семьи отыскались, здесь они Рубины. Надо сказать, что и мамин папа был тоже раввином – закончил ешиву в Риге, но работать по этой специальности не смог. Стал он главным бухгалтером, но в доме соблюдались еврейские традиции. Основная часть жизни семьи прошла в ленинградских коммуналках: сначала в Павловске, после войны - на 6-й Советской, и везде умудрялись зажигать субботние свечи, праздновать Шаббат. Кстати, меня назвали Златой в честь этого дедушки Залмана, умершего за год до моего рождения.Еврейские праздники я помню с раннего детства. Когда не могли купить мацу – пекли сами, в Суккот дом превращался в суку, завешанную виноградными гроздьями. Мама накрывала огромные столы, вокруг них собирались друзья родителей. Многие узнавали еврейские традиции от моей мамы, что им потом очень пригодилось в Израиле. Мои родители говорили на идише, папа учился в хедере. Его дед, кстати, тоже был раввином. Мой папа из Белоруссии, родился в маленьком городке Туров. Маму сожгли в синагоге в Турове. А почти все старшие сестры и братья отца – он был одиннадцатым ребенком в семье – погибли в Минском гетто. Папе, тогда 16-летнему парню, удалось бежать вместе со старшим братом, который позже погиб на фронте. Вот так, вся моя жизнь – один сплошной еврейский вопрос, он же ответ. Я всегда знала, что я – еврейка. С пяти лет дома пела песни на идише – «Афен припичек» и тому подобное. В придачу ко всему мама была большой сионистской. Она собирала деньги на государство Израиль, будучи еще студенткой филфака Ленинградского университета, за что чуть не поплатилась. Ее уже обвинили в космополитизме, собирались исключить из комсомола и вызвали на комсомольское собрание университета. Но она была душой курса, у нее было множество русских друзей – и все они пришли на это собрание ее защищать. Они сказали, что она – интернационалистка, которая помогает всему миру: и евреям, и русским, и татарам, и грузинам. И они ее отстояли. Была и пострашнее история. Маминого преподавателя литературоведа Григория Гуковского обвинили в космополитизме и арестовали в 1949 году, в тот момент, когда студенты пришли поздравлять его с днем рождения. А потом на государственном экзамене по научному коммунизму мою маму, которая заканчивала университет с красным дипломом, попросили перечислить идеологические ошибки Гуковского. На что она отвечать отказалась. И услышала приговор: «Считайте, уважаемая, что университета вы не закончили». Правда, тройку ей в итоге все же поставили и диплом выдали. И еще про маму.  В 1952 году родился мой старший брат. И мама решила, что не сможет привести необрезанного внука своему отцу, раввину. Но мой папа, военный врач, майор медицинской службы, категорически ни в чем таком участвовать не хотел: боялся преследований. Мама долго искала моэля, нашла его где-то в Молдавии, в Акермане, когда моему брату было уже месяца три, и с трудом уговорила обрезать сына. Когда позже ребенка показывали педиатру, доктор удивился, что такой малыш носит трусы. Мама на это объяснила, что евреи воспитывают своих отпрысков в скромности с пеленок… Вот какая отчаянная у меня была мама. И при таком глубоком еврейском самосознании моей семьи, я, ассимилянт, большая поклонница русской литературы, написав несколько десятков романсов на стихи Анны Ахматовой и поэтов Серебряного века, несколько десятков произведений на стихи Вадима Шефнера, Дудина, Льва Куклина, Семена Ботвинника – с которыми я выступала в Ленинграде, я слышать ни о каком отъезде не хотела. Мне было слишком хорошо, я слишком любила Петербург – и думать не могла о том, чтобы сорваться с этого места. А еще у моего папы, который долгие годы прослужил в Советской Армии, была секретность и его никто бы не выпустил. Это был дополнительный – и очень весомый - аргумент против отъезда: родителей я бы никогда не оставила. И вот тут-то началось…


Мой успех


Про антисемитизм, который преследовал нас всегда, говорить излишне. Достаточно того, что уже в 16 лет мне пришлось взять творческий псевдоним Раздолина – иначе я не могла выступать на радио и телевидении, издавать свои песни. (Первый сборник моих песен в издательстве «Советский композитор» вышел, когда мне еще и 20 лет не исполнилось.) Но и это меня не смущало. Мне было хорошо. Но случилось непредвиденное. Я написала «Реквием» на стихи Ахматовой. С этим произведением я выступала дважды на всесоюзных конкурсах – в Москве и в Ленинграде. Когда я выступала в Москве в Театре эстрады и стала лауреатом конкурса, меня услышали члены комиссии по празднованию столетия Анны Андреевны Ахматовой.«Реквием» был впервые издан только в 1988 году. А к 1989 году, к столетию Ахматовой, на него уже написали музыку такие именитые композиторы, как Владимир Дашкевич, Борис Тищенко, профессор Ленинградской консерватории, английский композитор Джон Тавенер, и не только они. Тем не менее, комиссия решила, что в Колонном зале в Москве и в Октябрьском зале в Ленинграде на юбилейных вечерах будет звучать «Реквием» на музыку молодого ленинградского композитора Златы Раздолиной. Я была счастлива. Зал аплодировал мне стоя. Там же на концерте я подписала договоры на новые записи, на издание моих произведений, на гастроли. Жизнь заиграла всеми цветами радуги. С этим настроением я на «Красной стреле» помчалась домой. А там – мне позвонили. «Злата Раздолина?» «Да!» – гордо ответила я, готовая выслушать очередные поздравления. И из трубки услышала текст, пересыпанный бранными словами: «Жидовская морда, если еще раз ты тронешь нашу Ахматову, наших поэтов, мы тебя с твоими тремя детьми здесь прибьем. Убирайся в свой Израиль». Поначалу я решила, что это розыгрыш. Но когда моего восьмилетнего сына, гулявшего во дворе, избили так, что его на руках принес сосед, я поняла, что это не шутка. Избили его двое каких-то парней, сказавших на прощание: «Привет маме». Тогда атмосфера была чрезвычайно накалена: мой успех совпал с разгулом общества «Память». Уехать в Израиль немедленно было невозможно: тогда уезжали очень многие (1989 год – пик эмиграции) и в консульстве образовалась очередь, говорили, что ожидание может затянуться чуть ли не год. А еще мы боялись, что папу не выпустят из страны из-за его секретности…


Мой исход


Но в начале 1990 года мне позвонила редактор хельсинского радио Кристина Рочерк, сказала, что финны планируют устроить юбилей Ахматовой и пригласить меня. Она когда-то слышала мое выступление в Ленинграде в музее Достоевского, после чего дважды приглашала меня в Финляндию. Я ей честно сказала, что приеду со всей семьей, быстро запишу передачу – и обратно в Союз не вернусь: мы едем в Израиль. Кристина заверила меня, что проблем не возникнет, что она сразу же отведет меня в израильское консульство, поможет уехать. И прислала мне приглашение поработать полгода на хельсинском радио, чтобы я могла взять с собой семью и побольше вещей. Мой начальник все понял и написал мне хорошие рекомендации. Я даже взяла с собой рояль - не свой любимый Бехштейн, а советский инструмент, который потом я чудом отыскала в Израиле. В Финляндию мы, всей семьей – родители и трое моих детей, ехали на поезде. Называлась эта поездка «гастролями». Состав сопровождающих на гастроли и наш багаж - чемоданы с нотами и пуды магнитофонных бобин – насторожил пограничницу: она решила устроить мне личный досмотр и попросила всех выйти из купе. Но досмотра допустить я никак не могла, поскольку на теле прятала все наши документы, не разрешенные к вывозу за границу: оригиналы свидетельств о рождении, советские паспорта, трудовую книжку, дипломы – все, что нужно было для репатриации в Израиль. Все мое тело было облеплено «корочками». Я понимала, что если разденусь, то тюрьмы не миную: советские документы провозить за границу нельзя, это верное основание для обвинения в шпионаже. Это был мой выход из Египта, когда море передо мной расступилось. Пограничница была молоденькая, это меня и спасло. Я начала ей говорить, что ни золота, ни бриллиантов у меня нет, ничего на мне нет. Проверьте меня детектором, но обыск! Как вы можете меня раздевать? За что? Проверьте меня машинкой, почему раздевать? Чем больше я говорила, тем сильнее заводилась, распалялась, входила в раж – обвиняла ее в том, что у нее нет детектора .И она испугалась: увидела много афиш, решила, видно, что я могу на нее пожаловаться. Она неожиданно изменила свое решение – ограничилась тем, что обстукала меня, можно сказать, для проформы и ушла. Уверена, что это было по велению Всевышнего. На вокзале в Хельсинки нас встречали репортеры, моя Кристина организовала радио и телевидение. Я жутко испугалась, что такая шумиха мне помешает, но меня заверили, что опубликуют все эти кадры только после моего благополучно отъезда. Они сдержали слово. Но начались новые волнения.


Моя алия


На следующий день после приезда мы всем семейством отправились в израильское консульство, думая, что сейчас нас наши родные евреи с радостью примут. Но не тут-то было.- Вы и рояль вывезли? Как здорово!.. А теперь с этим роялем возвращайтесь-ка обратно, становитесь в очередь, оформляйте все, как положено – получайте иммиграционные визы. И тогда – милости просим. А сейчас мы вам не поможем, - сказали нам в родном израильском консульстве. – Мало ли что вас там запугивают и избивают. Вы хотите зарубить нам всю нашу алию? Мы готовим большую алию из Советского Союза и не станем портить отношения с этой страной из-за одного, даже самого ужасного, случая! Вам грозит опасность, но мы не можем рисковать судьбами тысяч евреев и ставить под удар всю алию.Мы с мамой ушли в рыданиях. А между тем финны предложили нам подать в Финляндии прошение о политическом убежище. И мы могли остаться там преспокойно.Но моя мама и я пришли в ужас: какая Финляндия?! Если уж бежать из Павловска, бросать любимый Павловский парк, уезжать из Петербурга, то только в родной Израиль, в золотой Иерусалим!


Помогла нам все та же Кристина. Она послала в израильское посольство своего мужа, известного дипломата.И тот сказал израильтянам:«Уважаемые господа! Если вы не отправите эту сумасшедшую женщину – а она, конечно, сумасшедшая сионистка, раз не хочет остаться даже в нашей прекрасной Финляндии – с ее семьей в Израиль, то моя жена со своими коллегами-телевизионщиками снимет фильм о том, как израильское консульство не помогает еврейке, бегущей от угрозы смерти, и ославит вас на всю Европу».


Через два дня нам позвонили, пригласили в консульство – все было готово: и визы, и билеты. Мы летели в Израиль как олим хадашим, и в аэропорту имени Бен-Гуриона нам тут же выдали теудат-оле (удостоверение нового иммигранта). Невозможно передать, каких нервов нам это стоило, и какое облегчение мы ощутили, оказавшись на борту самолета Эль-Аль. И вместе с тем…В хельсинский аэропорт мы приехали вместе с Кристиной Рочерк, известным финским композитором Тони Эдельманом и другими провожатыми, которые суетились, старались помочь, тащили чемоданы. Но в какой-то момент общее оживление погасло – они остались за пограничным контролем, а мы двинулись к самолету. Тут-то мне и стало не по себе: я предстваить себе не могла, что меня ждет.Мы еще с пересадкой летели – в Стокгольме. А у нас было столько пекелах – ручная кладь, и чтобы дети поели, и чтобы то, и чтобы другое. Моему младшему сыну было всего два года. И мы еле успели на самолет в Стокгольме. Там нам очень помог финн, наверное. Он схватил несколько наших чемоданов, маленького ребенка и – бегом к самолету. И первая моя песня, написанная в Израиле, начинается словами:


«Я вскочила в Стокгольме на летучую яхту,На крылатую яхту из березы карельской. Капитан, мой любовник, встал с улыбкой на вахту, Закружился пропеллер белой ночью апрельской.» На стихи Северянина.


Это, как говорила Ахматова, «из какого сора растут стихи».


Вот краткий рассказ о моем переходе через Красное море .Еще и рояль мы получили. Когда еще мы были в Хельсинки, нам позвонили с таможни с вопросом, куда посылать рояль «Красный октябрь». А у нас в Израиле не было ни одного адреса, и мы сказали: отправляйте его в Хайфу, там за ним придет наша бабушка. Мы боялись сказать, что мы сами едем в Израиль, где и заберем рояль. А в Ленинграде нас очень скоро стали искать. Приходили какие-то люди, расспрашивали у соседей, что да как. Месяца через три досталось и моем бывшему начальнику, давшему мне рекомендации для Финляндии. Его письма помогли мне рояль вывезти. И этот инструмент жив у меня до сих пор, это моя бесценная реликвия. Работаю я, правда, уже давно на другом рояле.


Моя клита


Как мы осваивались? Это долгий разговор.Страна эта гениальная. Приютить такое количество народу. Причем с любовью!Помню, когда мы приехали в нашу первую квартиру в Нетанию, соседи, незнакомые нам люди пришли и принесли горы сладостей, подарков – принимали нас, как своих родственников.Потом это закончилось. Но поначалу была общая эйфория – все тебя встречали, как родную, все хотели помочь, дарили, приносили, возили. Эта эйфория продолжалась несколько месяцев, складывалось ощущение, что ты ужас как здесь нужна и все умерли бы, если бы ты не приехала. Конечно, это было заблуждение. Но…Мне повезло: уже через месяц я выступала. И я пела там «Все мне видится Павловск холмистый». Для меня эта разлука была трагедией.Ведь в чем была особость моего положения? Нормальные иммигранты уже через год-другой ездили навещать своих родных, любимые места. Но я-то выехала нелегально и думала, что никогда туда не вернусь. Мое счастье, что распался Советский Союз, а иначе бы я, возможно, до сих пор не могла бы там побывать. Я была невозвращенка, нарушившая законы страны. Такое положение было источником щемящей ностальгии.Сегодня я благодарна тем антисемитам, которые меня вытурили из дома. Если посмотреть на события тех лет философски, то подонки, предложившие мне убираться в свой Израиль, на самом деле перевели на понятный мне язык известное выражение из Торы – слова Всевышнего, услышанные Авраамом: «Лех леха ле-арцеха» (Иди себе в свою страну).Вообще, если бы не антисемитизм, мы бы уже все ассимилировались, и как народа нас бы уже не существовало давным-давно. Одна Тора не справилась бы с задачей сохранения еврейского народа.В Израиле я всех троих своих детей – двух мальчиков и девочку – отдала в еврейское религиозное воспитание. Младший пошел в хедер – в садик, а старшие - в религиозную школу.Поселились мы сначала в Нетании, но квартиры там были очень дорогие. И первые два года мы много переезжали.Нам дали государственную квартиру в Цфате. Мама очень хотела в Цфат: близко к Богу, горы, артисты, художники. Но мне это было чрезвычайно неудобно: концерты кончались поздно, приходилось ловить последние автобусы, вечно опасаясь не попасть домой. Эту квартиру мы поменяли на жилье в Беэр-Шеве. Там мне было очень хорошо. Я выступала там для тогдашнего премьер-министра Ицхака Шамира, когда ему вручали звание Почетного гражданина Беэр-Шевы.Шамиру очень понравилось мое выступление, и он захотел мне чем-нибудь помочь. Я попросила квартиру. В нашей тогдашней было две комнаты: в одной стоял рояль, в другой жило все наше многочисленное семейство. Шамир дал мне пятикомнатный дом. Правда, клерки, которым было поручено подобрать мне жилье, пренебрегли пожеланием премьера относительно района, где это жилье должно было находиться. И мы оказались в очень неблагополучной части города, где жили наркоманы и прочие деклассированные элементы. Снова пришлось уезжать.Мы уехали в Нагарию, где я и живу до сих пор. Нагария мне понравилась тем, что город перерезает канал, через который перекинуты мостики и вдоль которого растут гигантские эвкалипты. Его строили немецкие евреи по европейским стандартам, и он чем-то напомнил мне Петербург. Не знаю, какое место конкретно – то ли канал Грибоедова, то ли Фонтанку, то ли что-то совсем другое. Ассоциации размытые, но они определенно были. Просто сам факт одновременного наличия деревьев, воды и мостиков был невероятным везением.Другое дело, что место это находится на границе с Ливаном и туда нередко залетают «катюши».Кстати, канал этот сейчас подгнивает, попахивает. Но все равно красиво – и море рядом, и городок маленький, уютный. А поскольку Израиль – страна маленькая, то на поезде за два часа можно доехать до Тель-Авива. Главное, чтобы был повод для поездок – чтобы была работа.Мне повезло: в 1993 году Дуду Фишер пригласил меня на свою телевизионную передачу на кабельном канале – он захотел исполнить мой «Реквием» на стихи Ахматовой. Позже эту передачу показали по Петербургскому телевидению, чему я очень радовалась: хотела показать тем антисемитам, что не просто пою Ахматову, - я пою ее на иврите!Ахматова не ушла из моего репертуара. В Израиле я пою песни на ее стихи по-русски и на иврите. Программа называется «Анна Ахматова в переводах израильских поэтов». Есть у меня программа произведений на стихи израильских поэтесс, а еще я написала новый реквием – о Катастрофе. Он звучал по многим радиостанциям мира и в Нью-Йорке дважды исполнялся Бруклинским оркестром.


Мои сыновья стали раввинами: старший – в Кфар-Хабад в Израиле, младший сейчас работает в Нью-Йорке: помогает русскому еврейству, лекции по иудаизму читает по всему миру.


Я выступаю с русскими программами – сейчас как раз еду в Петербург, где будут мои авторские вечера. А в Большом зале Московского Международного Дома Музыки будет исполняться Ахматовский «Реквием» и десять романсов Анны Ахматовой с оркестром «Русская филармония» под управлением Феликса Ароновского, Нина Шацкая будет петь, а Ольга Кабо – читать стихи.Мои российские произведения живут своей жизнью – независимо от меня. Тот же «Реквием» вернулся в Россию и широко исполняется в самых лучших и престижных залах. У меня есть отдельные циклы на стихи поэтов Серебряного века. Программу, посвященную Цветаевой, «Прохожий, остановись» – я буду исполнять в ЦДРИ в Санкт-Петербурге в зале на 600 мест. Есть программа на стихи Гумилева, которую перед самой смертью записал Эдуард Хиль, программа Блока – по-настоящему еще не исполненная, Есенина, Мандельштама «Петербург, я еще не хочу умирать», программа Северянина «В белом платье муаровом». Обожаю Северянина – могу петь его бесконечно.


Моя шляпа


Я подобна моей шляпе. Меня часто спрашивают, почему Вы так любите шляпы? Почему Вы вечно в шляпе? В шляпе соединились два моих начала. Носить ее я начала в Израиле. Дети пошли в религиозные школы, и оказалось, что я не могу приходить в синагогу или к ним в школы без головного убора. Тем более, когда я сама начала молиться и соблюдать Субботу. Тогда я вместо того, чтобы надевать некрасивую кисуй-рош (авоську на голову), решила купить шляпку. И мне все сказали: «О, как тебе идет».И я подумала, что шляпа, конечно же, идет мне не случайно. Поскольку шляпа – это, с одной стороны, еврейская традиция, а с другой – Серебряный век. Таким образом, я и моя шляпа символизируем это сочетание: еврейская традиция – шляпа, Серебряный век – тоже шляпа. Две очень разные шляпы я объединила в одну, и получилось, что все дело в шляпе. Мне нередко говорят, как ты можешь объединять свою русскую культуру с еврейской, это же такие разные вещи?! И никакие они не разные. Если мы, евреи, рождены были в России, то какой у нас выбор? Если мы настоящие евреи, мы соблюдаем свою традицию, пишем еврейскую музыку. Мой Реквием о Катастрофе был признан Би-би-си лучшим произведением о Катастрофе. В 1998 году на сайте еврейской музыки (jewishmusic.com) продавались диски с Реквиемом никому не известного тогда композитора Златы Раздолиной, и среди 10 произведений о Катастрофе он занимал первое место, причем на пятом месте в том рейтинге был «Бабий яр» Шостоковича. А 20 декабря в Нью-Йорке у меня будет программа «Еврейский джаз» - я соединила джаз и еврейские мелодии. Я не чувствую, что во мне надо что-то одно открыть, а что-то другое закрыть. Это два русла одной реки. Даже интересно составлять мои концерты в Израиле, Америке или Германии из двух разных частей - русской и еврейской. Никому это еще не мешало, а многих даже и поражало, как это органично сочетается. Думаю, что это соединение мне дает Бог, и я должна дорожить этим даром.


Мой реквием


Я и в Израиль очень органично вписалась. Правда, я могу быть чем-то не удовлетворена: Израиль - пирог маленький, а желающих на него более чем... Поэтому вынуждена им не ограничиваться, с этого пирога сыт не будешь. Приходится все время разъезжать по свету. Этим я компенсирую то, что первые 13 лет вообще не покидала пределы Израиля. Я панически боялась, что что-то произойдет и я не смогу вернуться обратно. Так что в эти первые годы я на большие гастроли не ездила. Один раз съездила в Чехию – на запись, пару раз ненадолго в Париж, Лондон. Но остальное время сидела в Израиле. К тому же и дети были маленькие, и материально трудно…Но в 2002 году я впервые приехала на гастроли в Америку. Выступала с Бруклинским оркестром, исполняли мой реквием о Катастрофе - «Песнь об убиенном еврейском народе». Но... Хочу поделиться своей болью. Этот реквием написан. За него меня благодарил, руку жал Ариэль Шарон, восторженные письма написал и Дуду Фишер, и Аркадий Лейтуш, в массе статей и газетных публикаций дается высокая оценка.Это тема моей жизни: у моего отца вся семья погибла в гетто. Мой муж Шломо Блумберг - в Израиле я снова вышла замуж - сын переживших Катастрофу. Это наш с ним общий проект. Шломо подарил мне стихи Ицхака Каценельсона о Катастрофе в переводе на иврит, когда услышал «Реквием» Ахматовой в моем исполнении. Он решил использовать мой драматический трагический талант в еврейских целях. И он правильно рассчитал: я написала музыку на эти стихи. На мой взгляд, это произведение имеет особый смысл сегодня, когда есть люди отрицающие Холокост, фальсифицирующие историю, а также когда мы каждый день боимся за существование Израиля, а значит и за существование всего еврейского народа. Каценельсон написал стихи о Катастрофе на идише, но в свой реквием я вложила также некоторые из этих стихов, переведенные на иврит. И очень важно, чтобы это произведение прозвучало в исполнении хазана, а не в чисто инструментальной версии. Дуду Фишер хочет его исполнить. Каценельсон, несмотря на все страдания, перенесенные им в Варшавском гетто – потеряв в Треблинке своих младших детей, любимую жену, каждый день видя, как всех уводят и увозят, ожидая, что вот-вот придут за ним и его старшим сыном - думал о том, чтобы донести свои стихи до потомков, рассказать о Холокосте. А мы сегодня не можем найти средства, чтобы их исполнить. Мне это очень горько.


Моя музыка


В Израиле состоялось серьезное продолжение музыкальной карьеры.Еще до отъезда из Петербурга, я позвонила маме друга моего брата, которую я в жизни не видела – других знакомых у меня в Израиле не было. Я ей позвонила, чтобы хоть что-то узнать-понять про свою будущую жизнь.Она мне тогда сказала: «Златочка, я с вами лично не знакома, но знаю, что вы – прекрасный композитор. И я вам скажу: готовьтесь перебирать апельсины. Сюда приезжает множество великолепных, блестящих музыкантов и никогда заранее неизвестно, чем они смогут заниматься». С таким напутствием я и ехала в Израиль. Слава Богу, за 22 года жизни здесь я апельсины не перебирала, я занималась только музыкой, выступала. Правда, не всегда мне было легко, я не нажила больших палат каменных от трудов праведных, но от своих занятий я всегда получала огромное наслаждение. Написала музыку к ряду театральных постановок и фильмов. Я написала музыку к фильму «Дело Кастнера», удостоенному израильской премии «Оскар». А за музыку к спектаклю «Моя дорогая Эстер» по Агнону я получила очень престижную премию Шолом Алейхема. Многие мои работы были успешны в Израиле. Я выступаю от организации «Аманут ле-ам» (Искусство народу), много делаю для развития русской, ивритской и идишской культуры, пропагандирую повсюду израильскую культуру, страну. Много занимаюсь благотворительностью. Я даже получила грамоту от Ассамблеи Нью-Йорка за благотворительную работу в пользу Израиля. Сборы от концерта «Еврейский джаз» пойдут центру ХАМА израильского городка Кирьят-Малахи. Я не получу не копейки, это моя благотворительная лепта. Таких концертов я дала сотни. Так что и этой стороной своей деятельности я удовлетворена.


Мой Израиль


Я должна быть благодарна судьбе. И прежде всего, я должна быть благодарна маме за еврейское воспитание. Я смотрела на людей, которые были рядом со мной, на таких же, как я, евреев, приехавших из Ленинграда, из других городов. Морально им было тяжелее, чем мне. Они не считали Израиль своим, многое из происходящего они воспринимали как «у них». Как писал мой замечательный израильский соавтор Владимир Добин, уже ушедший, «Нам все казалось здесь чужим, таким непоправимо чуждым, хлеб горьким, виноград гнилым, опасным море, а над ним - закат, невыносимо душным». Как ни парадоксально, мне ничего не казалось чужим. Правда, когда мы ночью, прилетев в Израиль, ехали в такси из аэропорта в Тель-Авив, стало жутковато: мы не видели ни одного нормального дерева за окном. В голове билась мысль: «нет деревьев, нет деревьев, что такое – нет деревьев». Я же считала, что еду в цветущую пустыню. Но в то же время, прямо в аэропорту я увидела всех этих религиозных евреев, кипы, шляпы – для меня это все было родным. Мне казалось, что в моей прошлой реинкарнации я была частью одной из таких религиозных общин. Видеть все это мне было уютно. Не говорю, что смогла бы тогда жить в этой ситуации. Но видеть этих людей, как они одеты, как они молятся, быть в синагогах – все это для меня родное, как будто так я и жила. Но я не жила так.


В ленинградской синагоге я была считанные разы. В юности я не могла там бывать. Лет в пятнадцать мне, начинающему композитору, хотелось услышать еврейские песнопения, меня тянуло к этой музыке, но услышать мне ее было негде. Дома были только пластинки Нехамы Лифшицайте, с которой я теперь дружу. На этих пластинках я росла, но хотела услышать настоящие еврейские, израильские песнопения-молитвы. Училище при консерватории, где я тогда училась, находилось в переулке Матвеева, в двух минутах ходьбы от Лермонтовской, где синагога. Я оделась под старушку в платок, напялила немыслимое какое-то пальто и пошла в синагогу. А на утро комсорг нашей группы, сидевшая со мной рядом на занятии, написала мне записку: «Злата, ты случайно не была вчера в синагоге?» На что я честно ответила: «Галя, случайно нет». И это была чистая правда: я же была там совсем не случайно.На этом дело не кончилось. Меня потом вызвал к себе наш завуч Винниц – к счастью, тоже еврей. И он мне сказал: «Ты зачем ходила в синагогу? В следующий раз ты свои артистические находки репетируй, но лучше вообще больше туда не ходи – если хочешь получить диплом». Даже нельзя было ходить в синагогу!Поэтому с первой минуты в Израиле я почувствовала себя, как рыба в воде. Синагоги на каждом углу, песнопения – на любой вкус. Хочешь, целыми днями сиди в разных синагогах и слушай, как молятся на все лады евреи  из Йемена, Туниса, Марокко, Ирака, из разных местечек Польши и Германии – слушая и радуйся жизни.Я получала удовольствие! Когда я видела все эти еврейские проявления, то чувствовала себя человеком, который вернулся к чему-то родному, что у него отнимали силой. А мои друзья, знакомые, коллеги, приехавшие из одних со мной мест, относились ко всему этому, как к экзотике. Им все было внове: оказывается, в Йом-Кипур надо голодать. Одеваться в белые одежды. Если бы я потеряла все, что имела, да еще чувствовала бы себя изгоем, будучи к тому же одной с тремя детьми – я бы уж точно удавилась. Но это ощущение, что я вернулась на свою землю – без дураков, не для красного словца, абзаца в газете – меня и спасло. То же ощущали и мои дети. Ведь мы их отдали в школу движения религиозных сионистов, но они так увлеклись всеми этими религиозными делами, что сменили вязаные кипы на черные – ХАБАДские. С нашей подачи, им все это было так близко, так понятно, что они не ограничились полумерами. Они пошли в ХАБАД. Спасибо, они не пошли еще дальше. ХАБАД признает государство Израиль, мой старший сын был в армии…Они не фанаты, они понимают жизнь и знают, что мама у них поет для мужчин тоже, она не поет только для женщин, как принято в ортодоксальных общинах. Им даже разрешено приходить на мои концерты – маму можно слушать. Другое дело, что мой старший сын не видит в этом потребности, он немножко другой по складу, он далек от русского искусства. А вот мой младший сын, приехавший в Израиль двухлетним ребенком, благодаря моей маме, филологу, научившему его русскому языку, и благодаря моему воспитанию, прочитал все лучшее из русской литературы, и будучи раввином, он может поговорить со светскими людьми на их языке. Он читает лекции, в которых может процитировать, скажем, Льва Толстого. Не думаю, что от этого его лекции проигрывают. Я его в этом поощряю, хотя, возможно, кто-то со мной не согласится. Но сегодня настоящий раввин, который хочет приблизить к иудаизму огромные массы нерелигиозного еврейства, должен говорить с ними на языке, понятном им, а не только оперировать постулатами из Торы, не представляя себе, чем живут эти люди. И он ходит на мои концерты. Он любит музыку, уважает русскую культуру. На мой взгляд, это шаг вперед в воспитании раввина. Я старалась по мере сил сделать из него разносторонне развитого человека.Это к тому, что без моего еврейского воспитания, мои первые годы в Израиле были бы мне особенно тяжелы. Я же приняла Израиль сразу. И все неприятности и трудности, которых, безусловно, было немало, я воспринимала как исключение. И наоборот,  те, кому Израиль был чужим, хорошее - удачи и приятности - воспринимали как исключение. Правилом, нормой для них была тяжесть, мрак.Конечно, самое грустное то, что страна наша маленькая, страна воюющая. Ни минуты покоя. Поэтому чем дальше, тем больше мне приходится путешествовать – чтобы зарабатывать на хлеб и пропагандировать свое искусство. Сегодня невозможно прожить пением на израильской ветке. И слава Богу, что я сейчас очень часто бываю в Америке, в Канаде, в Европе. В России я бываю два-три раза в год, там у меня очень много исполнителей. Там есть люди, которые хотят исполнять то, что я пишу. А ведь у меня не только задачи исполнителя, моя композиторская задача – в том, чтобы исполнялись мои произведения. В этом отношении Россия, как никакая другая страна, дает возможность для пропаганды моего творчества. Есть замечательные артисты, которые ищут новые репертуары. И я восстанавливаю свои связи с российскими театральными режиссерами – мне хочется писать музыку для российских постановок, для фильмов. У меня много песен о войне. Эта тема для меня тоже очень важна. Мамин единственный брат пропал без вести на Курско-Орловской дуге, и папин брат погиб на фронте. Еще в Ленинграде в 25 лет я получила необычную награду - «Почетный ветеран Второй гвардейской армии» за цикл песен о войне. Есть у меня песни и об израильских войнах на стихи израильских поэтов. Известный поэт Натан Йонатан считал мои песни на его стихи лучшими. Сотрудничаю со многими ведущими израильскими поэтами.


Мой Олимп


У меня есть немало дисков. Но все они записаны давно. Сейчас я все исполняю иначе. Ведь что для меня сейчас важно в исполнительском плане: если раньше я исполняла под рояль эстрадный классический романс, то сейчас я поняла, что возможности романса безграничны – его исполнение можно начать в традиционном жанре и выйти на джаз, на все, что я хочу. Я уже дошла до такого состояния, когда могу позволить себе в одном и том же произведении сделать все, на что я способна. И это подходит той же Ахматовой, которая пишет «Что? И ты не хочешь спать, В год не мог меня забыть, Не привык свою кровать Ты пустою находить?».Они совершенно современные – и Цветаева, и Ахматова. Это вечная поэзия. Ее можно решать в любом ключе. К этому я пришла сегодня. Нет никаких рамок, ограничений. Все их надо разбивать и делать то, что просят стихи. Меня спрашивают: как вы это задумали? Я никогда ничего не задумываю: беру стихотворение и мой организм (сердце, голова, интуиция, аура) сам понимает, что надо написать. Заранее я никогда не знаю, что получится из того или иного стихотворения. Знаю только, что если это настоящее стихотворение с талантливой, оригинальной рифмой, если это талантливая глубокая поэзия – я напишу то, что это произведение требует…А еще меня радует, что я сейчас сотрудничаю с совершенно потрясающими музыкантами, такими, как Борислав Струлев, виолончелист мирового класса. Он записал мои романсы с Эдуардом Хилем, он исполняет партию виолончели просто божественно. А сейчас мы готовим с ним программу «Еврейский джаз», в которую войдет и «Израильская рапсодия», и «Тель-Авив», и еврейские танцы, и «Нью-Йорк». Кстати, я дописала целую часть в этот «Нью-Йорк» после урагана Сэнди. Получился джазовый ураган, несколько веселее того, который тут пронесся. Но в нем много драматизма.Не могу не говорить про свое творчество. Помню себя в четыре года играющей не инструменте, в пять уже писала какие-то песенки.Музыка – это судьба. Все мои трудности, неполадки – это возмездие за то, что главное в моей жизни – музыка. Дети – это святое. И музыка. Никакие жизненные блага меня не прельщают. Музыка определяет всю мою жизнь и, безусловно, за это право жить музыкой я очень дорого плачу. Эта свобода, возможность быть музыкантом в нашем трудном мире – стоит дорого. Я многим жертвую ради этого. Но не иду ни на какие компромиссы. Я же даже не преподаю. Я держусь. Понятно, что в Израиле, в окружении еврейских родителей, имея инструмент – можно было набрать учеников в день прилета в алию и беды не знать. Но я понимала, что если я сразу начну преподавать, то уже больше ничего не создам. У меня с первых дней в Израиле образовался очень большой друг – журналист и поэт Илья Войтовецкий. На первом моем концерте в Беэр-Шеве, собравшем на удивление много народу, я пела стихотворение Ахматовой «Все мне видится Павловск холмистый», поскольку в Павловском парке прошла большая часть жизни – с ним связаны мои дети, романы, творчество. После исполнения этой песни на сцену поднялся незнакомый мне мужчина и сказал: - Дорогие друзья, я хочу посвятить этой героической женщине, исполняющей в пустыне поэзию Серебряного века, стихотворение, которое я только что написал. И прочитал:


"Не замирайте на высокой ноте


Туда, где плещет невская волнаВы не вернетесь, Павловск не вернете,


К Вам Павловск не вернется никогда. Стряхните грезы, встаньте утром рано


И пусть неторопливы и грустны


Звучат для Вас под небом Авраама


Гортанные мелодии пустынь…"


Потом он посвящал мне еще много стихотворений. Однажды меня пригласили тапером в театральное фойе – попеть в антракте какого чеховского спектакля. Поставили расстроенный рояль рядом с горой салатов – израильтяне жрали салаты, а меня посадили создавать атмосферу русского романса.


После чего Войтовецкий написал:«Не для романса, не для утробы Поет им Злата высокой пробы»


И кончалось это стихотворение словами, смысл которых в том, что нельзя спускаться с Олимпа - не прощает измен Олимп. И я поняла, что если я ради хлеба насущного спущу свою планку этой высокой поэзии, если я сейчас продам это высокое искусство – то я уже его никогда себе не верну. И я смогла – с Божьей помощью – устоять. Меня приглашали в кибуцы, я ездила по стране, иногда в одних и тех же местах бывала по несколько раз в году. Люди хотели меня слышать – и я смогла продолжать свою работу.  Я смогла остаться композитором – и это чудо, свершившееся на Cвятой земле.


1 Comments

profile photo

Naum L.:

great story, thank you! My family and yours are from the same town Turov in Ukraine. My whole family was killed, your father survived. It is a miracle.

Report Abuse