HIAS

'Let the art historians or critics speak about Marc's art, his talent as a portrait painter, and his gift as an innovator. Let them explain how he strives to unite present and past, colors and memories. As one who loves stories, I love those which he shows in order to make us smile, weep, or dream'.

Elie Wiesel.

Нас всегда было двое: я и Я. Было очень сложно: с одной стороны ты официальный советский художник, получаешь заказы от Министерства Культуры, участвуешь в ежегодных всесоюзных выставках, твои картины висят в музеях - в общем, твоя жизнь вполне благополучна. И выглядит так, что твоё я довольно и уверено в себе.

На самом деле глубоко внутри всегда существовало другое Я, которое и было по-настоящему мной. Я получил замечательное академическое образование, но мне в какой-то момент захотелось выйти за рамки соцреализма, хотелось искать и другие темы и другие формы выражения. Помню, что в тот памятный день отъезда из Ленинграда в мае 1974 года, войдя в самолёт, я запел. Но это было потом. А сначала ...

Я родился в 1927-ом году в Минске, в Белоруссии. Мой дед был очень религиозным человеком, построил в местечке, где жил, новую синагогу, переписывался с Любавическим Ребе. Мой отец старался тоже сохранять еврейские традиции: ходил по субботам в синагогу, соблюдал еврейские праздники. Он был начальником печатного цеха в одном из издательств в Минске, мама работала бухгалтером, была большой поклонницей балета и передала свою любовь к музыке и танцу мне и моей сестре. Я начал рисовать в 5 лет. Уже на следующий год меня приняли в художественную школу при Минском Доме Пионеров, где моим учтелем оказался очень требовательный и серьёзный художник старой немецкой школы. К 14-ти годам я твердо решил, что буду художником. Мой отец считал, что когда я стану старше, он отправит меня учиться в Витебск, в школу Марка Шагала.

Hо судьба рacпорядилась иначе. Через три дня после начала войны, 25 июня 1941 года, мой отец, придя с работы, собрал живущих в нашем доме евреев и сказал, что нужно срочно уходить из Минска, потому что знал, как немцы расправлялись с евреями Польши. Он дал всем 10 минут на сборы и мы тронулись в страшный путь. Мы шли 12 дней по лесным дорогам под непрерывными обстрелами. Каждый раз вставая с земли после очредной бомбёжки , мой отец закрывал мне глаза, чтобы я не видел оставшихся лежать убитых людей, из тех, кто шёл с нами. По дороге к нам присоединялись и другие идущие на восток люди - евреи, русские, белорусы. Когда мы добрались до небольшой станции около Смоленска, мой отец уговорил начальника позволить нам в товарных вагонах двигаться дальше на восток, чтобы не попасть к немцам. Спустя ещё неделю мы добрались до Казани.

Отец мой работал на военном заводе, а я, четырнадцателетний мальчик, устроился работать помощником художника в кинотеатр при Доме Красной Армии. Рисовал огромные афиши к фильмам. Я ещё подрабатывал тем, что делал антифашисткие плакаты, которые вывешивали на улицах. Некоторые из этих плакатов печатали в газете, где поэты писали к ним стихи. В школу я ходил после работы, вечером, и закончил эту вечернюю школу в 1944-ом году.

Однажды проходя по улице, я увидел объявление о наборе студентов в студию актёрского мастерства при Казанском Драматическом Театре. В то время в Казань были эвакуированы московские театры, так что приёмная комиссия состояла из знаменитых артистов и режиссёров. К моему удивлению, меня приняли, хотя я заикался. Я учился актёрскому мастерству и играл незначительные эпизодические роли. Я бывало плакал от тоски, оттого, что не занимаюсь своим любимым делом. Однажды я услышал, что театру срочно нужно сделать эскизы костюмов к готовящемуся спектаклю "Отелло". Я пошёл в библиотеку, начал срочно изучать историю костюма шекспировского времени, и к утру следующего дня я показал эскизы костюмов главному художнику спектакля. К моему счастью их приняли.

"ВЫГНАЛИ ИЗ-ЗА НОСА"

Как только закончилась война, в 1945-ом году, я уехал в Ленинград поступать в Академию художеств. На экзаменах профессор Борис Иогансон, посмотрев мои работы, сказал: "Пойди-ка ты в художественное училище, а через два года приходи, будешь первым." Я так и сделал. Через два года я поступил в Академию в класс проф. Иогансона. Учился я хорошо, мои рисунки посылали в другие художественные институты и печатали в учебниках для студентов. Несколько рисунков и сейчас находятся в Музее Ленинградской Академии Художеств. В 1951-ом году мою работу приняли на выставку в Третьяковскую Галерею. Это было очень важным событием, т.к. работы студентов никогда не брали на такие выставки. После этого меня, ещё студента, приняли в Союз Художников. Но 1952-ом году, во время так называемого "дела врачей" меня вызвали в деканат и заявили, что я не могу быть советским художником, и меня исключили из Академии. Я поехал в Москву к президенту Академии Художеств СССР, Александру Михайловичу Герасимову. Он меня хорошо помнил, т.к. незадолго до этого награждал меня грамотой как одного из лучших студентов. Я рассказал о сложившейся ситуации. "Вобщем, выгнали из-за носа," сказал он. Я показал ему эскиз моей будущей дипломной работы. "Послушай старика," сказал Герасимов, "Поезжай домой, поставь холст на кровать и напиши небольшую картину так, как ты умеешь. Кто знает, может быть кто-нибудь сдохнет." Он был порядочный человек, и в то трудное время он, как мог, старался дать мне понять, что если этот "кто-нибудь сдохнет", намекая на Сталина, то может быть гонения на евреев прекратятся.

Я вернулся в Ленинград и начал писать свой диплом в нашей небольшой комнате -- я жил вместе с родителями и сестрой в общежитии завода, на котором работал мой отец. Картину я закончил к весне 1953-его года. После смерти Сталина меня пригласили обратно в Академию, так что я успешно защитил диплом --это была моя картина "После собрания", о которой много писали в то время, и она вошла в учебники по истории советского искусства. В этом же 53-ем году был принят в аспирантуру. В 1957-ом году я защитил диссертацию.

В 1957-ом году произошло много важных событий, изменивших мою жизнь.

Мой дядя, благодаря своей жене, уроженке Польши. сумел выехать в Израиль. Я очень хотел последовать за ним. Мне даже подыскали фиктивную невесту, но родители страшно испугались, считали мою идею безумной и опасной. Отец был достаточно про-советским человеком и не разделял моих взглядов. Я, будучи преданным сыном, отказался от этой затеи. Так моя первая попытка вырваться из социалистического "рая" не удалась. После отъезда дяди я пошёл в синагогу и встретил там свою первую "новую" модель - пожилого еврея с грустными, мудрыми глазами. Я сделал его портрет -- так началась другая, запрещённая тема в моём творчестве.

В том же 1957-ом году я встретил свою будущую жену, Ирину. Она -- моё вдохновение, успокоение и опорa все эти годы.

В 1961-ом году мне сделали операцию по удалению опухоли в челюсти. В то время в Советском Союзе мало что знали о лечении опухолей, многие решения принимались вслепую. Исход операции никто предсказать не мог. После операции, ещё лёжа в госпитале, я окончательно решил для себя, что я должен сделать что-то важное, чтобы оставить после себя не только официальные картины.

Тема преследования евреев, их страдания и во время войны и в послевоенном Советском Союзе - это всё не давало мне покоя. Выйдя из госпиталя, я начал делать рисунки еврейских стариков, детей, женщин --гонимых, преследуемых, несчастных, гордых, мудрых. Сделал более 20-и рисунков, но что с ними делать, как их показать? Тогда я решил представить мои рисунки как часть антифашисткого цикла. Я не был официально разрешённым еврейским художником. Но в Ленинграде жил замечательный еврейский художник Анатолий Каплан. Его еврейские работы продавались заграницей через Ленинградское издательство. Мы были очень дружны с ним. Однажды хозяин Лондонской Галереи, г-н Эсторик, приехал в Ленинград смотреть новые работы Каплана, и директор издательства привёз этого господина ко мне в студию, рассказав ему, что у меня есть работы на антифашисткую тему. Эсторику понравились все мои рисунки, и он немедленно предложил сделать из рисунков литографии или офорты. Я никогда не изучал технику офорта, но быстро нашёл хорошего специалиста, который помог мне освоить эту новую технику. И когда Эсторик приехал через несколько месяцев в Ленинград, он увидел 22 новые работы, сделанные в технике офорта. Эту серию работ я назвал "Чтобы люди не забыли..." (Lest People Forget…”). Ленинградское издательство передало Эсторику мои офорты, и вскоре он открыл в своей галерее мою персональную выставку. В лондонской газете Daily Telegraph была напечатана рецензия на мою выставку под названием “Touch of Picasso”. Потом в этой же Grosvenor Gallery открылась совместная выставка Марка Шагала и моя. Я вспомнил, как часто мой учитель Борис Иогансон ещё в студенческие годы говорил мне: "Шагай так, как Марк шагал".

В начале 1963-его года меня вызвали в КГБ. Спрашивали, как мои работы попали заграницу. Когда выяснилось, что всё было сделано официально, они успокоились, но печатать тираж, как просил Эсторик, не разрешили. В последующие годы эти мои еврейские офорты включались во всесоюзные выставки, которые выезжали заграницу. Так мои работы выставлялись в Америке, Германии, Франции, Италии, Японии, Австралии, Новой Зеландии. Некоторые из них попали в Израиль. С того времени еврейская тема всегда присутствовала в моём творчестве наряду с официальными картинами.

В конце мая 1967-го года в Ленинград приехала Маргот Клаузнер, кинопродюсер из Израиля, для съёмок документального фильма о жизни евреев, деятелей культуры. Среди тех, кого она выбрала, был скрипач Леонид Коган, балерина Майa Плисецкая, писательница Мария Рольникайте, а из художников был выбран я. Не знаю, успела ли г-жа Клаузнер закончить фильм. Она срочно уехала в Израиль, так как начиналась Шестидневная Война. Но перед отъездом она пригласила меня приехать в Израиль на открытие фильма и оставила свою визитную карточку. После Шестидневной войны я и моя семья начали мысленно готовиться к отъезду, а к началу 70-х стало ясно, что отъезд становится реальностью.

В 1973-ем году прправка Джексона-Ванника была принята, неоднозначно сказавшись на динамике еврейской эмиграции из Советского Союза. Нам посчастливилось попасть в эту волну облегчения ситуации с отъездом. Нам практически не чинили препятствий, и в мае 1974-ого года мы покинули СССР. Наши планы были ехать в Израиль. Оказавшись в Вене в Сохнуте, на вопрос, кого мы знаем в Израиле, я показал им визитную карточкы Маргот Клаузнер.

Буквально через несколько минут я уже разговаривал с Маргот по телефону. "Вам не нужно ехать в Израиль," - сказала она, "Поезжайте в Америку. Израиль для Вас слишком маленькая страна. В Америке Вы намного больше сумеете сделать для Израиля. Большому кораблю – большое плавание". Потом она пoговорила с сотрудником Сохнута, который по её совету отправил нас в ХИАС. Я был в шоке - было ничего не понятно.

14-ого августа 1974-го года я с моей семьёй - женой Ириной и двумя дочерьми, Надей и Леной, - приземлился в Нью Йорке. Тогда же в аэропорту телекомпания АВС начала съёмки документального фильма о нас под названием "Саnvases of Freedom”. На протяжении двух лет съёмочная группа приезжала ко мне и снимала отдельные эпизоды, отражающие нашу адаптацию в Америке и в особенности развитие моей творческой карьеры.

Вспоминаю смешной случай: во время одного из интервью корреспондент спросил: "Марк, как Вы, творческий человек, чувствуете себя в Америке?" Я был настолько счастлив, взволнован и переполнен эмоциями, что, вскинув руки к небу, воскликнул: " I am fry,” вместо “free”.

Наш отель находился нa yглy 86-ой улицы и Бродвея. Это был типичный полузаброшенный отель, где крысы были более привилегированными жителями отеля, чем мы. По крайней мере масло, которое мы держали в хoлодильнике, являлось предметом их большого наслаждения, чего нельзя было сказать о нас.



СЕКРЕТ

Мы приехали в Нью Йорк перед началом учебного года, и должны были пределить в специальные школы наших детей. Моя старшая дочка, Надя, училась в художественной школе при Академии Художеств, младшая, Лена, несколько лет серьёзно занималась музыкой.

У нас даже было письмо к ленинградскому пианисту Валерию Майскому, который в это время жил в Израиле. В один из первых дней нашего пребывания в отеле к нам в гости зашла знакомая, приехавшая в Нью Йорк раньше нас, и привела с собой известного виолончелиста Мишу Майского (брата Валерия), который находился здесь на гастролях. Мы провели замечательный вечер вместе, я даже показал ему несколько еврейских офортов, которые привёз с собой. Миша рассказал, что остановился в доме одного бизнесмена, любящего искусство, и назвал его имя: Арон Чилевич. Сам хозяин в это время находился в Коннектикуте.

Тут я должен сделать маленькое отступление. В 70-е годы в Москве существовала единственная галерея, где продавались работы советских художников иностранным гражданам. Мои антифашисткие работы продавались там тоже. Власти использовали мои работы на еврейскую тему для пропаганды.

По советским законам художник никогда не знал кто и за какую сумму покупал его работы. Перед отъездом я приехал в Москву, чтобы забрать из галереи мои непроданные работы. Директор галереи, нарушив все правила, открыла мне секрет: мои работы 5 или 6 раз покупал какой-то иностранец, на чеке которого было название компании "Chilewich Corporation”.

Конечно, я рассказал эту историю моему гостю, Мише Майскому, и попросил его узнать тот ли это Чилевич, который покупал мои работы в Москве. Поздно вечером Миша позвонил мне в гостниницу и сказал, что мои работы висят в квартире Арона Чилевича. Так Арон вошёл в нашу жизнь, стал большим другом, советником, дедушкой для наших дочек. Он и его заботливая семья помогли нам сделать наши первые шаги здесь в Америке.

На самом деле у меня был ещё один знакомый в Нью Йoрке - американский журналист Гаррисон Солсбери. Я познакомился с ним в 1971-ом году в Ленинграде. Он был в те годы корреспондентом New York Times во Вьетнаме. Он видел мои вьетнамские офорты на выставке и попросил тогда познакомиться со мной. Уже в Америке Гаррисон писал о моём творчестве: он увидел, как в моих американских работах наступило освобождение от оков соцреализма.

Я - ХУДОЖНИК В АМЕРИКЕ

Мы перехали из отеля в односпальную квартиру. В то время эмигрантов из СССР было немного: мы были четвёртой семьёй, поселившейся в Jackson Heights, одном из районов Квинса. Для меня было ясно, что я буду просто писать картины, а там - будь что будет. Так мы прожили три года в нашей маленькой квартирке. Ирина работала в ХИАСе, Надя, наша старшая дочь, поступила в замечательную школу, High School of Music and Art, а Лену приняли в 1975-ом году в Pre-College Division of Juilliard Conservatory. Она позднее закончила тоже профессиональную High School of Performing Arts.

Большим событием для меня стала моя первая персональная выставка в галерее Эдуарда Нахамкина в 1978-ом году. Арон Чилевич принимал активное участие в организации выставки, очень волновался в день открытия. После открытия выставки появилась хорошая статья в New York Times, которую написал известный критик Джон Расселл. На мои работы стали обращать внимание.

В 1983-ем году я познакомился с Виктором Хаммером, братом знаменитого промышленника и собирателя искусства Арманда Хаммера. Посмотрев мои картины, виктор сказал: "Мой художник". В 1984-ом году открылась моя первая выставка у Хаммера. На следующий день в New York Times появилась большая статья о выставке, которую тоже написал Расселл. US Information Agency сделало фильм об этой выставке, и, как нам потом рассказывали, показывали его во многих странах. Многие картины с этой выставки были проданы. Потом, каждые 2-3 года, у меня были выставки в этой галерее. Кроме того, через галерею я начал получать заказы на пртреты.

ЭТО МОЯ СУТЬ

Человеческое лицо, как любои предмет, имеет свои образ. Образ строится из видения пластических движений. Если ты умеешь это увидеть, ищешь закон этого движния, то ты находишь характер, то, что скрыто глубоко внутри.

Для меня, художника портретиста, главной задачей в изображении человека, всегда было умение "вытащить его внутренности", вынуть его суть. По-видимому, мне это удавалось, поскольку за мной закрепилось прозвище "Марк Рентгенович". Будучи ещё в Советском Союзе, мне пришлось писать портрет редактора газеты "Советише Геймланд", Аpона Вергилиса. Было известно, что Арон сотрудничает с КГБ. Он был, так называемым "официальным евреем". Ходили слухи, что он работу в КГБ выполнял с большим рвением, поэтому я старался "дружить" с ним на расстоянии и никогда не был с ним откровенен. Он пришел в студию, сел, и я начал рисовать. Через некоторое время в студию случайно вошла моя жена.

Подойдя ко мне сзади, она взглянула на мольберт и вдруг начала меня щипать. Через несколько секунд я понял, в чем дело. Я быстро разорвал рисунок, сказав Арону, что ничего не получилось и я нарисую его снова. Я нарисовал его таким, каким он хотел мне казаться -- его истинную суть, которую я увидел и изобразил сначала, было страшно показать.

Работая в Америке, я обрёл счастье быть верным своему "рентгеновскому" глазу, радостно и искренне изображать людей на моих портретах так, как я их видел.

Мне представилась возможность рисовать портреты таких замечательных людей 20-ого столетия, как премьер-министр Израиля Голда Меир, писатель и Нобелевский лауреат Эли Визель, мэр города Иерусалима Тедди Колек, Би-Би Кинг, великий джазовый музыкант Диззи Гиллеспи , чей портрет выставлен в National Portrait Gallery в Вашингтоне, и многих многих других.

Я всегда экспериментировал - то ли со стилем , то ли с цветом, то ли с материалом. В некотором смысле "американская мечта" стала для меня реальностью. Никогда мне больше не нужно было прятаться, придумывать предлоги, чтобы рисовать так, как я вижу и чувствую.

В 90-е годы я впервые поехал снова в Россию. Очень хотел увидеть этих людей, их настоящую жизнь. Я поехал в деревню, и то, что я там увидел и пережил, я изобразил в своем "русском" цикле картин. Эти работы были выставлены в США, Германии и Швейцарии. Газеты писали, что "Клионский привез нам свою Россию". То, чо я там увидел, вызвало много душевноий боли, недоумения, сочувствия. Радости не было вовсе. В тот же визит я сделал портрет знаменитого виолончелиста Мстислава Ростроповича и подарил его Русскому Музею в моем родном Санкт Петербурге.
Я мечтаю показать Санкт Петербург моим внукам, очень надеюсь, что буду в состоянии это сделать в ближайшем будущем.

ХОЧУ СКАЗАТЬ....

О нашей жизни в Америке: Я люблю эту страну, открытых, искренних людей. С первого дня всё было чудно! Поначалу пугало незнание языка, Казалось, что я - песчинка, которую вот-вот раздавят. Думал, что никогда не пойму, что они говорят. Постепенно это чувство прошло, и мы с семьёй включились в эту жизнь. Мы всегда жили и живем вместе со страной - болеем, переживаем и радуемся все вместе.
Конечно же у нас остались определённые сентименты по отношению к людям, любимым местам в России - но наша жизнь здесь, на этой земле.

Должен признаться, что по приезде в Америку представители еврейской общины предлагали нам отдать детей в ешиву. Мы сами, как вы понимаете, не получили никакого религиозного воспитания, хотя наши родители всегда рассказывали, как в их семьях отмечали еврейские праздники, как ходили в синагогу по субботам и многое другое. Мы тогда не понимали, как наши дети смогут совместить их занятия музыкой и искусством в специальных школах с религиозным образованием.

Как мало мы тогда знали. У меня четверо внуков: два моих старших внука - выпускники современной ортодоксальной школы "Рамаз", блестяще религиозно и светски образованные молодые люди. Мои младшие внуки тоже ученики еврейской школы, занимающиеся музыкой и спортом. Все умеют рисовать. Меня переполняет радость каждый раз, когда я хожу с ними в музеи и по их просьбе, рассказываю, как можно увидеть и открыть для себя произведения живописи и скульптуры.

Я счастлив, когда они расспрашивают меня о нашей жизни в России, особенно о еврейском вопросе. И это не праздное любопытство - я знаю, что благодаря моим рассказам, они по-особенному присматриваются к разным людям, стараются понять те или иные события. Понятия порядочности, верности своим убеждениям и вере, преданность, дружба и помощь семье и друзьям --это всё часть их натуры.

Мои дорогие родители, память о которых я свято храню, научили меня двум самым важным вещам в жизни -быть преданным своей семье и всегда оставаться верным своим идеалам в искусстве.

Я хочу верить,что продолжая традиции моих родителей, в семье Клионских всегда будут существовать особые отношения между старшим поколением и младшим, и что эта живая связь бесконечна.

1 Comments

Margo:

great story--the life full of great accomplishments --very interesting life!

Report Abuse